ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » Критика » Имена эпохи Кирилл Козлов


Имена эпохи Кирилл Козлов

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

«МНЕ С НЕБЕС ДИКТОВАЛИ ЗАДАЧУ…»

            (светлой памяти Беллы Ахмадулиной)

         Белла Ахатовна Ахмадулина…
          Мне всегда нравились такие имена. Которые можно слушать и наслаждаться их звучанием. Поэтесса вошла в историю литературы с… неполным именем, но это даже к лучшему. «Белла» – звучит хорошо; а вот «Изабелла» (полное имя) значительно утяжелило бы восприятие и без того сложного звукоряда. Поэтов уже второй век подряд критикуют за всяческие «охи» и «ахи», предлагают оставить их в пушкинском прошлом. Но просто послушайте, как вечное мечтательное «Ах» звучит в отчестве и фамилии женщины, которая всегда носила маску высокой печали, но одновременно с этим не утратила способности удивляться происходящему.
           Поскольку сразу зашла речь о салонности и жеманстве, то не могут не вспомниться хрестоматийные стихи Северянина: «Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! /…/ Весь я в чём-то норвежском, весь я в чём-то испанском…» Да и вообще эти строки важно процитировать, поскольку сама Белла Ахмадулина могла бы написать про саму себя подобные стихи, только в несколько ином ключе. В её крови одновременно отзывалась и Европа (предки – итальянцы по материнской линии), и Азия (татары – по отцовской) – стопроцентная гарантия непредсказуемости! Добавьте к этому любовь Ахмадулиной к Грузии, к недоступным горным вершинам, и вы поймёте, что подконтрольной поэтесса не могла быть, что называется, по определению.
            Говоря о бесспорном таланте Беллы Ахмадулиной, о её месте в истории русской литературы, всё же нельзя не сказать о том, что она, равно как и другие шестидесятники, оказалась в нужном месте и в нужное время. Это никоим образом не умаляет значимость созданного, просто нельзя забывать также о тех великолепных поэтах, которые успели прожить вторую половину двадцатого века, состариться и умереть без всесоюзных выступлений на стадионах, без громких интервью и поездок по земному шару. Достаточно вспомнить о том, что каждый год, в течение последних тридцати пяти лет (!), когда уже успел смениться политический строй в России, стихи Ахмадулиной «рекламировались» Барбарой Брыльской в популярном фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром». Была подобная «раскрутка» и в других фильмах. Кстати, в связи со сказанным приходит в голову грустная мысль: кто из современных режиссёров захочет таким же образом подсобить современным талантливым литераторам? Зато тратятся огромные деньги на создание саундтреков (модное словцо!), каждый из которых глупее и беспомощнее предыдущего. 
            Нечасто такое бывает, что человек и все его друзья становятся всенародно известными. Но за эту известность приходилось дорого платить. Ахмадулина видела, как друзья уходят, начиная с Высоцкого и заканчивая Вознесенским, которого она не хотела пережить. Пережила совсем ненадолго… А ещё – эмиграция Аксёнова, мучительное, изматывающее расставание. Сама не уехала. Осталась жизнь в России, послушавшись совета А. Кушнера: «Времена не выбирают, / В них живут и умирают».  Многие поэты писали так, но далеко не все имели мужество претворить в жизнь написанное. Васильевский остров, как известно, Бродского не дождался.
             Есть в литературных кругах один негласный закон: не писать о собственной смерти. В народе это называется «не каркай», а у поэтов немного иначе, с оглядкой на крещенские морозы Николая Рубцова или продолжительную самоустановку Бориса Рыжего. Таких примеров масса. И вот вспоминаются такие строки Ахмадулиной:

                  Это я – мой наряд фиолетов,
                   Я надменна, юна и толста,
                   Но к предсмертной улыбке поэтов
                   Я уже приучила уста…

                Мороз по коже. Страшно. И – гениально! Гениальность в том, что это стихи не о смерти, а о судьбе поэта в России. Здесь земное «я» мгновенно трансформируется во вселенское «мы»: поэтесса кланяется Пушкину, Лермонтову; расстрелянным в конце 30-х годов советским поэтам. И – своим друзьям.
               Цитируемое произведение, которое так и называется – «Это я…» (1968), на мой взгляд, одно из самых сильных из всего созданного поэтессой. В нём слилось всё: и признание в любви к русской культуре; и попытка самоидентификации, свойственная каждому из нас; и простой, но беспощадный вывод: «О, как я не похожа на всех /…/, Я не знаю, нет сил, не умею,/
Не могу, отпустите меня». Одно из двух: либо учиться жить с этим, либо уходить. Как Борис Рыжий. Ахмадулина выбрала единственно возможный первый вариант: «Я люблю эту мету несходства». Она не просто привыкла. Она полюбила себя такой. И с этой метой проживает свою загадочную творческую жизнь, повидав новый век и новые ритмы времени…

                                                      *  *  *

            Стихотворение «Это я…» не отпускает. Оно заставляет говорить о нём снова и снова. Кстати говоря, после прочтения строки «Я надменна, юна и толста» (неясно, правда, почему – толста?) напрашиваются две очевидные рифмы: либо «холста», либо «Христа». Не угадали. Однако же ассоциативный ряд прослеживается верно, поскольку обе рифмы невероятным образом связаны с мастерской Бориса Мессерера. (Об «апостольских» домашних вечерах на фоне распятия ещё долго будут вспоминать в мемуарах те, кому довелось при этом присутствовать!)
             Стихотворение действительно эпохальное. И, между прочим, Ахмадулиной не свойственное: написано не её любимым томным ямбом, а бодрым анапестом, который, по справедливой оценке некоторых современных поэтов, выводит творчество на новый «энергетический уровень». «Мне с небес диктовали задачу». Вот она, Истина! Обыватель возмутится – какое высокомерие! Однако настоящий поэт просто знает эту Истину. И всё. Тут не до скромности. Если не скажет об этом, солжёт себе и миру. Для Беллы Ахмадулиной это недопустимо: «Хочу соврать и не совру, / Как ни мучительна мне правда». (Строки из другого произведения.) В этом – её величие.
               Ахмадулина до конца жизни сохраняла образ дамы «тоскующего декаданса» – мы с этого начинали. Носила шляпы, жемчуг, любила чёрный цвет, ставший для трактовки её образа многофункциональным. Это траур, неприступность и роскошь одновременно. Здесь точно дело нечисто! Тут кроется намеренный обман. Да, кроется. Но может ли этот внешний обман вытеснить пронзительную правду, идущую изнутри? В общем-то, мы уже ответили на этот вопрос, но предпочтём удостовериться. Вспомним, например, такие строки: «…Сердцу тесно / (зачёркнуто)… Кокетство Вам к лицу / (зачёркнуто) Вам не к лицу кокетство».
           Перед нами, прежде всего, удачная стилизация. Вышеприведённые строки из «Маленькой поэмы о Пушкине» отсылают нас к романтическим вариациям Александра Сергеевича. Для Ахмадулиной Пушкин и Лермонтов – это имена-святыни. Поэтому даже их литературное баловство вызывает у неё неподдельное восхищение. А всё неподдельное – истинно. Иначе как объяснить, что «баловство» самой Ахмадулиной приводит к тому, что она вводит удачное слово-эффект «зачёркнуто», повторенное в стихотворении многократно? В этом слове прописана вся история нелинейной литературы, вплоть до постмодерниста Милорада Павича и его принципа «вывернутой перчатки», когда уже произошедшее событие оборачивается вдруг событием совершенно иного толкования.
           Однажды Ахмадулина в письме А. Сахарову рассказала потрясающую историю, которую, даже если бы она никогда не происходила, стоило выдумать: «Вы ещё были в Москве, а я выступала в Алма-Ате. /…/ Там в одном здании и во всём районе погас случайно свет. Два часа я читала, никого и ничего не видя. Потом говорю: "Я могу читать всегда. Но и на улице совершенно смерклось. У вас внизу – пальто. Нам предстоит спуститься с третьего этажа. Сделаем это грациозно, не толкнув и не обидев друг друга". Я не забуду нежного, бережного, любовного шествия множества людей в совершенной темноте».
           Пробежали мурашки по коже? Именно так, в течение нескольких десятилетий, поэты вместе со своим народом искали выход. Которого в принципе быть не могло. И – нашли! Опять-таки нашли лишь потому, что звучащий во тьме голос Поэта говорил правду, а не лгал. Правда – идти, не обидев друг друга. Пусть выключают свет, пусть перекрывают кислород. Пусть настоятельно требуют сделать обратное: сдай с потрохами ближнего своего! Но мы всё равно останемся людьми…
            В этом странном шествии, озаглавленном интонацией христианского миссионерства, проявляется сила личности хрупкой девушки, «осмелившейся писáть». «Из темноты этой на свет следующего дня» выходили новые великие поэты и покоряли недосягаемые прежде вершины, как простой парень Гагарин – космос. Вначале было хорошо и радостно. Потом были тяжёлые испытания, которые вывернули поэтов наизнанку. А ещё позже повзрослевшие «шестидесятники» внезапно поняли, какую цену заплатила Россия за их судьбоносное появление…
            Можно сказать, что у Беллы Ахмадулиной родилось глубокое чувство вины, перекочевавшее затем в её поэзию. Но это будет не совсем правильно. Крещённая с наречением имени «Анна», Ахмадулина пришла к православной вере и ко всерусскому покаянию, без коего, как известно, нет и самой веры. Это, согласитесь, существенное отличие. Поэтому загадка Ахмадулиной – это также загадка тонко чувствующей, христианской души, опалённой огнём XX века.

                                                       *  *  *

            В 60-е годы Ахмадулина, кажется, поняла всё. И поспешила зафиксировать свои догадки, потому что после – сотрётся, забудется, покроется архивной пылью. Именно в конце 60-х годов ей была продиктована «небесная задача» - творить и сопереживать. И вот в числе прочего в 1967 году Ахмадулина пишет стихотворение памяти Осипа Мандельштама, прочитав которое мы, наконец, сможем понять природу страшных строк: «…Но к предсмертной улыбке поэтов / Я уже приучила уста». Поэтесса оплакивает Мандельштама, как впоследствии будет оплакивать некоторых своих друзей. Ахмадулина не боится (кажется, она вообще ничего не боится!) в очередной раз применить ситуацию бытового наива: «Из мемуаров: "Мандельштам / любил пирожные". Я рада / узнать об этом». Какие пирожные? Зачем??? А потому что далее: исход страшной ролевой игры, где Ахмадулина – несчастная мать (или сестра), а Мандельштам – её умерший ребёнок (или младший брат):

            В моём кошмаре, в том раю,
            Где жив он, где его я прячу,
            Он сыт! А я его кормлю
            Огромной сладостью. И плачу.   

                Вот оно – сопереживание! И неизбывная вина за то, что невозможно вмешаться во временные процессы, удалить оттуда несправедливость произошедшего. Поэта не вернёшь. Его палачей не накажешь; даже не узнаешь, как их зовут… И вот благодаря использованию, казалось бы, чисто женской наивной ассоциации рождается та самая великая ахмадулинская комбинаторика «плáчу – плачý»: болевая плата за выбор, за талант, за место в истории. Ради этого в принципе можно простить многое, даже вольную и неточную рифмовку, которую поэтесса использовала всегда.
              Тема несостоявшихся встреч и неразделённого счастья жизни будет волновать поэтессу до самого конца. Ей принадлежат стихи памяти Бориса Пастернака: тоже с «младенческими ошибками» и «мальчиками в полосатых рубашках». «Кормление» Мандельштама в 1967 году или же «Одевание ребёнка» в 1990-м: душа Ахмадулиной испытывает постоянную потребность в этом пронзительном сюжете. Странно, если бы мы не обнаружили отсылки к инфернальной концовке «Лесного царя» Иоганна Вольфганга Гёте: «Ездок подгоняет, ездок доскакал… / В руках его мёртвый младенец лежал». Стихотворение, где Ахмадулина осмысливает данную тему, написано в 1982 году и называется «Сад-всадник».
             «Сад-всадник» - это уже отдельная концепция художественно-философского абсурда, которую хоть раз, но пытался примерить к своему творчеству каждый поэт-реалист. (Вспомним хотя бы Есенина: «Голова моя машет ушами, / как крыльями птица».) Известен тот факт, что Белла Ахмадулина имела эпизодическое общение с поэтессой Еленой Шварц, творчество которой перегружено подобными эффектами и потому вызывает у многих вполне объяснимое отторжение. К чести Ахмадулиной стоит сказать, что она не переступила известных границ и всегда контролировала стихотворческий процесс, хотя её выработанная с годами манера написания крупных по объёму стихов как раз располагала к расслоению смыслов.
            Если существует «сад-всадник», вполне логична попытка продолжить ассоциативный ряд. И вот перед нами появляется «дом-изгнанник»; и, что совсем интересно, «бледный, как обморок, выдумка-город». Эта тема достойна дальнейшего осмысления, поскольку речь идёт, как уже догадывается проницательный читатель, о городе на Неве.
            Удивительное всё-таки дело! Царю Петру однажды вздумалось построить город на болоте, но даже поэты, искренне полюбившие Северную Пальмиру, вынуждены были, в один голос, признать: плохо здесь, ребята! Хуже, чем в любом другом месте! И действительно: целый ряд мистических событий, коим, кажется, нет конца, окончательно закрепил в истории мнение о Питере как о гиблом городе.
             Здесь действительно плохо людям. Да и ему самому – тоже. Ведь он не мёртвый, не каменный. Он живой. Словно Рыба-Кит из сказки Ершова,  много лет страдает. Правильно – страдает. Но ведь есть тому причина! У Ершова Рыба-Кит «за то несет мученье, / Что без божия веленья / Проглотил среди морей / Три десятка кораблей». Белла Ахмадулина, привыкшая отрабатывать причинно-следственные связи, находит одну причину, которая целиком и полностью объясняет суть мучений Петербурга как живого города-организма: «…Сострадания просит, а делает вид, / что спокоен и лишь восхищенья достоин». Он наказан за то, что делает вид. То есть, лжёт. Наказан за пафос. За гордыню. А ведь мы помним, что Ахмадулина не переносит лжи! Но сострадание – вторая ипостась её лирической героини – сильнее. Она прощает. Она бросается жалеть своего нового подопечного, подбирает нужные человеческие слова: «милый», «не грусти». А затем – апофеоз: «Ты и есть подтвержденье бессмертья души». Что это? Невероятный по своей щедрости комплимент городу или красивая ложь во благо, неотъемлемая часть «драмы в лицах»?
             Вечный парадокс. Поэты, единогласно говорящие о «гиблом городе», интуитивно единогласны во мнении, что без него – никуда. Пушкин, Блок, Гумилёв, Ахматова… И – Ахмадулина: «Ты и есть подтвержденье бессмертья души». Такую сильную строку можно написать, либо прожив в Питере всю жизнь, либо просто зная, что написанное – истинно. Как коренной ленинградец-петербуржец, также пишущий стихи о городе, я чувствую, что это не просто слова, сказанные однажды человеком…

                                                *   *   *

            Побывав в разных местах планеты, Белла Ахмадулина неизменно возвращается в Москву, где «простёр Тверской бульвар цепочку фонарей». Москва – это её город, её жизнь. Здесь ждут любимые люди. Здесь – та самая мастерская на Поварской, где навсегда сойдутся два художника, став мужем и женой. Я не оговорился. Браки, как известно, заключаются на небесах; и, полагаю, не одного меня посещает сладостная мысль о том, что брак Беллы Ахмадулиной и Бориса Мессерера будто бы совершился прямо в этой мастерской. Смотреть на Бориса Мессерера в день прощания с Ахмадулиной было трудно. Он оплакивал её, как она когда-то оплакивала ушедших поэтов…
             Они оба были детьми страшных 30-х годов. Разница в возрасте небольшая: он старше её всего на четыре года. Оба – весенние птахи. Он – Март, она – вслед за ним – Апрель. Творческие люди. Наконец, оба «дослужились» в разное время до высших госнаград Российской Федерации: Государственной премии и Ордена за заслуги перед Отечеством… Им суждено было быть вместе, вдохновлять друг друга. Неудивительно, что они удостоились друг от друга массы разнообразных посвящений, в соответствии с родом творческой деятельности каждого. 
              Ахмадулина вообще любила посвящать людям стихи. Среди стихов, посвящённых мужу, есть самые невероятные примеры «поэзии настроений» - воодушевлённая эйфория вдруг сменяется мрачным предвидением. И так – бесконечное множество раз. Однако все настроения-интонации группируются вокруг центральной мысли, непоколебимой уверенности поэтессы в таланте и значимости художника, с которым её свела судьба.
             В этих тонких, чувствительных стихах тоже будет звучать уже известная нам нотка жалости: «Когда жалела я Бориса, / а он меня в больницу вёз». Этот сюжет повторится многократно, до самого конца, когда поэтесса закончит своё пребывание на этой земле. И вот с ней идёт проститься… вся Москва. И – вся Россия. Ахмадулина всегда боялась причинить неудобство другим. Не зря в её лексиконе мы отметили глагол «осмелиться». Она однажды осмелилась писáть. Осмелилась потревожить души миллионов людей. Потом много раз сомневалась: а стоила ли игра свеч? И теперь, глядя на пришедших с вывешенного в ЦДЛ фотопортрета, она, казалось, жалела этих людей, бросивших свои дела и пришедших поклониться ей…
             

                                                                                                  2011
Кирилл Козлов

Представлен отрывок

0

2

«ЕСТЬ ПОЭТ. ОСТАЛЬНОЕ ЗАБУДЬ…»

      (заметки о поэте Григории Хубулаве)

          Фундаментальная строка, вынесенная мной в название статьи, резка и не допускает возражений. Откровенно говоря, такая безапелляционность вообще не свойственна для философско-вариативной, «текучей» поэзии Григория Хубулавы. Тем интереснее проверять поэта в тех случаях, когда от него требуется расстановка акцентов, когда нельзя тихонько отойти в сторону. Данная строка является завершением стихотворения, посвящённого бунтарю с Таганки Владимиру Высоцкому. Об этом стихотворении – отдельный разговор. Сейчас же мне вспоминаются другие строки, наглядно демонстрирующие, что мы имеем дело с настоящим поэтом: «За окном посреди пути / Безымянный встал человек. / Ночь по ниточке распусти. / Ждали жребия – выпал снег».
             Трудно забыть тот вечер, когда Григорий прислал мне по электронной почте стихотворение, в котором явно что-то не склеивалось. Он спрашивал моё мнение. Буквально через час-два всё встало на свои места. В новом письме поэтом были присланы процитированные мной четыре строки и короткий вопрос: «Так лучше?»
             Лучше!? Какую превосходную степень я мог подобрать, чтобы ответить?
             Искренне порадовавшись за Григория, ничего не оставалось делать, как мгновенно сесть и работать самому, ради нахождения той поэзии, которой он любезно поделился со мной. Впоследствии, неоднократно возвращаясь к стихам, опубликованным в его сборниках, а также в Интернете, я к своему удовольствию увидел магически притягательный Петербург, который можно возненавидеть, но невозможно разлюбить.
           Здесь стоит сделать одно существенное пояснение. Мы принадлежим к переходному поколению молодых людей, родившихся в Ленинграде и выросших в Санкт-Петербурге. Наше общее «двойное гражданство» навсегда наложило неизгладимый отпечаток вины за произошедшее, хотя не мы, ясное дело, принимали чудовищные решения о развале страны; не мы делили её по частям в криминальной круговерти 90-х. Ленинград просто ушёл от нас. Он даже не успел задержаться в памяти. Каждый, кто не может позволить себе стать Иваном, не помнящим родства, собирал и продолжает собирать Ленинград по кусочкам: слушая воспоминания родных, просматривая фотографии, посещая ключевые места…
            Если копнуть глубже, можно увидеть, что роковая двойка повторяется многократно. Два города. Две России. «Второе пришествие двуглавого орла» - презрительно-грустная шутка эпохи. Но самое главное ещё не озвучено – две войны. Обе – бессмысленные. Обе подрывают основы мироздания и сводят с ума даже самых стойких и стрессоустойчивых (модное словцо из словаря «эффективного менеджера»), ибо нельзя спокойно реагировать, узнав, что из Афганистана в гробах везут наркоту. Чеченская война в этом смысле – страшное логическое продолжение однажды начатого кощунственного спектакля. Но перед зрителями льётся, увы, не клюквенный сок, а настоящая кровь.
            Находясь в 10-12 летнем возрасте, мы не знали, почему воюют в Чечне, и чем всё это закончится; не знали, кто такой Владислав Листьев, и за что его вдруг убили. Но было понятно одно – вокруг происходит нечто неправильное, угрожающе-непонятное. Реакция близких соответствующая. Если им плохо, если они едва сдерживают слёзы, можно сделать один безошибочно точный вывод: так жить нельзя.
            А как можно?
            Ответить на этот вопрос, кажется, не может никто: ни уставшие родители, ни озлобленные учителя, ни сверстники, все размышления которых сводятся к примитивному спору о том, что круче в современной музыке – рэп или кислота. Между тем время идёт, и с каждым прожитым годом, каждым законченным классом, начинает вырисовываться истина, раз и навсегда переворачивающая все имевшиеся ранее представления. Отвечать на вселенские вопросы должен ты сам. Ибо ты – поэт…
              Новость – как гром среди ясного неба. Привыкнуть невозможно. Как невозможно привыкнуть к неизлечимой болезни, когда все вокруг здоровы и счастливы. Именно поэтому Случай Григория Хубулавы, услышавшего однажды музыку стиха и остающегося верным ей, сложен вдвойне. Человек, волею судьбы прикованный к перевозочному средству на двух колёсах (опять эта проклятая двойка!), должен бороться…
              Уважаемый читатель, принадлежащий к разным поколениям, может вспомнить первые процитированные мной строки поэта и познакомиться с лирическим героем. Это – безымянный человек. Безымянность здесь – и нежеланная принадлежность к «пограничному» поколению; и земное страдание души, помещённой в беспомощное тело; и устойчивая философская категория, без которой не было бы содержательного наполнения поэзии Хубулавы. Григорий – выпускник философского факультета Университета. Между тем: «Семья у меня целиком медицинская: папа – сердечнососудистый хирург, мама – педиатр. Они оба работают в Военно-Медицинской Академии. Брат Алексей также учится на медика; получается, что я единственный член семьи, избравший иной путь. Впрочем, объясняется это довольно просто - с точными науками я не дружу». Если учесть, что вся семья занимается богоугодной деятельностью,  никакого «иного пути» Григорий не избирал. Он – исключение, подтверждающее правило. По иронии судьбы, далёкие от точных наук поэты должны виртуозно владеть техникой стихосложения для того, чтобы подтверждать профессиональный уровень и создавать собственные «формулы космоса». Хубулава техникой владеет в достаточной степени, поскольку получил от Всевышнего «врожденный, чуткий, безотказный слух». (Это важно – либо слух есть, и нужно продолжать шлифовать технику; либо его нет, и тогда вообще бесполезно истязать лиру.) Впрочем, иногда, салютуя некоторым литературным кумирам, поэт пробует себя в жанре свободного стиха. Я, как и прежде, отталкиваюсь от силлабо-тонической науки, ибо только она характеризует непосредственную работу над текстом.
              Замечательный поэт Андрей Романов в своей статье «Краткость не всегда сестра…» отмечает: «Я не знаю, долго ли пришлось Михаилу Светлову отыскивать эпитет к слову «нож», но всего лишь две его строки – «гильотины весёлый нож ищет шею Антуанетты»  - заставляют меня снять шляпу перед мастерски вылепленным поэтическим образом, за которым со всей очевидностью прочитывается весь ужас нескрываемого контекста». Именно поэтому меня словно ударило током, когда Григорий прислал по почте заветную концовку стихотворения, которая работает вне времени и вне всяческих веяний литературной моды.
              Ждали жребия – выпал снег. Безымянный некто стоит посреди пути. Невольно вспоминается хрестоматийное пушкинское: «Зимы ждала, ждала природа, / снег выпал только в январе». Куда более уместно вспомнить великого пророка земли русской Михаила Лермонтова, идущего только ему ведомой дорогой и вопрошающего: «Что же мне так больно и так трудно?» Григорий Хубулава лучше других знает, как бывает больно и трудно. Но он знает и другое: «Есть поэт. Остальное – забудь!»
              Начинаем вспоминать это стихотворение в обратном порядке. Последнее четверостишие полностью звучит так:

        …До последнего эха и вздоха
         В сватке с вечностью пройденный путь.
         Что за пошлое слово «эпоха»!
         Есть поэт. Остальное – забудь.     

             Сделаем всё шиворот-навыворот, а затем поймём, почему так нужно. Прочитав концовку, резко возвращаемся к началу и обнаруживаем не три звёздочки, а отдельное название, выделенное жирным шрифтом: «Неюбилейное. Ко Дню Рождения Высоцкого». В чём фокус? В том, что в стихах Григория Хубулавы постоянно встречаются существительные и прилагательные с приставкой «НЕ» - такова особенность авторского языка. И появляются эти «не», конечно же, не случайно, а именно тогда, когда требуется усиление либо смысловой, либо художественной части. В «Неюбилейном» их целых три – первое в самом названии; второе – в начальной строке: «Нестерпимый азарт юбилея»; и третье – во втором четверостишии: «Незавидная участь земная».
              Нехитрая проверка выявляет, что большинство «почитателей таланта» поэта на самом деле желает либо «сладкой массою льстивого клея / на мгновенье себя прилепить» (строки Григория Хубулавы), либо вовсе – «торгаш тебя ставит в игрушечке-"Ладе" / Со шлюхой, измазанной в шоколаде». Евгений Евтушенко в известном стихотворении «Киоск звукозаписи», посвящённом Высоцкому, задал важный вопрос: что же будет дальше, после лихого шестидесятничества? Ответ был очевиден, но требовалась смелость, чтобы его озвучить. Евтушенко, несмотря ни на что, озвучил: «Жизнь кончилась. И началась распродажа».
             Пропустив через себя эту убийственную правду, поэт Григорий Хубулава спустя несколько десятилетий пишет: «Мир меня давно не удивляет. / Мокрый снег пространство убеляет, / Зло, как прежде, умножает зло». Самое страшное (что и отличает, кстати, крепкую поэзию!) прописано не в очевидной последней строке, а в начальной «подготовительной». Со злом, пусть даже разрастающимся, можно бороться. Но если душа перестаёт удивляться, тогда ловить нечего…           
             Между тем не стоит забывать о том, что Хубулава – философ. Значит, границы применения каждого жизненного понятия – «добро», «зло», «любовь», «вера» - могут быть значительно расширены. И события, соответственно, могут развиваться не по одному сценарию. В данной ситуации чрезвычайно интересно одно важное обстоятельство: Григорий Хубулава практически не использует в своей поэзии концепцию «зла, совершающего благо», хотя именно этого от него стоило ожидать. Здесь другое. Зло необходимо поэту для того, чтобы продемонстрировать уязвимость и незащищённость человека, который наказан за гордыню, нетерпимость, праздность и прочие смертные грехи, но, тем не менее, достоин продолжиться. «Мир меня давно не удивляет»; но мы, к своему удивлению, видим, что поэт вступается за человека, пытается оправдать его мелочные действия, хотя для суда Времени нет никаких смягчающих обстоятельств.
             А вот это уже, как говорится, совсем другая история! Перед нами не просто поэт. Перед нами – поэт-гуманист. Вот, собственно, та основа, на которой держится философия Хубулавы. Фундамент, позволяющий поэту работать дальше и создавать действительно значимую поэзию, а не просто набор эффектов, красиво и безыдейно звучащих в современном литературном пространстве. Считаю нужным добавить к сказанному: Григорий Хубулава сформировался как поэт-гуманист, когда ему ещё не было и двадцати пяти лет от роду! В эпоху постмодернистского разгула и повального высмеивания всего и вся рано повзрослевший человек сохранил за собой право нести те ценности, которые были и будут историко-культурным достоянием России. Нет, это далеко не рядовой случай. Это случай из разряда уникальных.
              Делая небольшое лирическое отступление, я хотел бы вспомнить одну литературную встречу, где Григорий Хубулава выступал вместе с Вадимом Ямпольским и Михаилом Александром. Встреча проходила вдали от Петербурга: впрочем, именно в этот день важно было доехать до Колпино и появиться в ДК «Ижорский», чтобы послушать трёх сильных молодых поэтов. Ориентиры таковы. Григорий Хубулава, как мы помним, выпускник философского факультета. Вадим Ямпольский – юридического. Михаил Александр – математико-механического. (Последнее – нечто сложное и приводящее в ужас автора этих строк.) Тем не менее, все трое связаны неразрывно. Во-первых, заканчивали один Университет: тот самый, который пишется с большой буквы. Во-вторых, петербуржцы: Вадим Ямпольский родился в Колпино, а ныне работает в Москве, но влияние Петербурга существенно. В-третьих – и это самое главное для литературы – представляют одно поколение.
             Хубулава, Ямпольский и Александр в тот вечер не боролись друг с другом за титул «короля поэтов», хотя подобного рода встречи, раззадоривающие публику, сейчас снова входят в моду. Поэты продемонстрировали немногочисленному, но заинтересованному слушателю эстафету-экспромт; учитывая, что каждый из них наделён также чувством юмора, атмосфера сложилась лёгкая и непринуждённая. Впрочем, здесь нужно отметить не столько юмор, разбавляющий пафос и тяжеловесность любого выступления, сколько проявленное умение каждого услышать обозначенную интонацию стиха и затем гармонично вести собственную. Григорий Хубулава в этом смысле накапливает богатый музыкально-художественный материал, проникновенные стихи, которые, кажется, могут пробудить даже самую зачерствелую душу:

       Пусть несут эти тонкие крылья,
        Неподвластны ветрам и рулю,
        Всю счастливую тщетность усилья,
        Воплощённую в тихом «люблю».

            Отметим здесь и продолжим мысль далее: Хубулава не стыдится наива. И это хорошо –  пробивающийся наив не позволяет душе фальшивить. Отследить истоки невозможно, ибо во всеобъемлющей «счастливой тщетности усилья» можно увидеть одновременно наивную эротическую литературу Бунина и наивный экзальтированный «Танец» Матисса. Здесь, впрочем, необходимо сделать два вывода. Первый, если говорим о технике: вложенные в энергичный трёхсложник концептуальные решения «эпохи ямба», эпохи Пушкина и Лермонтова. И второй, если говорим о содержании: помимо романтизма и примитивизма есть ещё один «изм», на который мы уже вышли, рассуждая о поэзии Хубулавы. Гуманизм. Человек любящий достоин прощения.
             Любовь – вот единственная Точка Опоры, без которой попросту невозможно «оттолкнуться и взлететь». Здесь наступаёт черёд второго и последнего лирического отступления, поскольку я озвучил название книги поэта, вышедшей в 2007 году. Однако до «Точки опоры» были другие сборники Хубулавы, поэтому считаю необходимым обратиться к самому первому, вышедшему в году двухтысячном.
             Увы, я не смог вспомнить, кто подарил мне сборник. Кого, собственно, я должен благодарить за знакомство с поэзией Григория и впоследствии с ним самим. Помню лишь то, что ситуация была наполнена тем спасительным наивом, о котором было сказано выше. Судите сами: в чьей-то сумке отыскивается лишний экземпляр сборника чьих-то стихов, обладателем которого я становлюсь благодаря душевной доброте дарителя! И это не всё. Сборник носит название «Бенгальский огонь» - «маленькое большое» чудо, момент Истины, свет Негасимый…
               Впрочем, всем известен топорно звучащий, но справедливый тезис: чтобы чудо свершилось, надо много работать. В своём первом сборнике Григорий, только начинающий постигать премудрости стихосложения, уже способен удивить читателя глубоким содержанием. Читатель вскоре понимает причину преждевременного взросления: «Ужасен гнутый крест колясочного кресла». Внутри всё переворачивается. Становится очевидно, что тяжёлые настроения молодого поэта – это не игра в декаданс, не жалобы очередного великосветского бездельника, которому вздумалось писать стихи. Всё серьёзно. Подтверждение – целый ряд ассоциаций, которые формируют ключевые для Петербурга и России сюжеты. Пушкин. Белые Ночи. Образ Ксении Блаженной. Блокада. А ещё – два великих героя из разных «культурных слоёв», озвучивших своё послание миру. Рано повзрослевшие Иисус Христос («Когда сединою Христа в тридцать три / вдруг выпадет снег в октябре…») и мальчишка Орфей, проклинающий собственную арфу…
               Григорий Хубулава, тщательно изучив симптомы, безошибочно точно ставит диагноз – это, как мы помним, напрямую связано с тем, что поэт родился в семье врачей. «Медицинские» интонации возникают в его стихах постоянно, демонстрируя в одном случае, благородство человеческой души, в другом – циничную усмешку привыкшего ко всему сотрудника лечебного учреждения, с которым автор невольно ассоциирует себя. Начнём с благородства:

            «Не бывает пророк без чести…»
              Не бывает чести без крови,
              Не бывает крови без сердца,
              Не бывает сердца без стука…

            Плавное перетекание-перелистывание приводит нас, во-первых, к рифме (рифмовка в этом стихотворении сложная); и, во-вторых, что куда более значимо, к философскому понятию «картина мира». В этой картине помимо благородства можно увидеть полный «джентльменский набор» разудалых сюжетов: и есенинские «забавы», и «воровские удачи», и бессмысленную агонию «чужого пира», где неизменно появляется каждый поэт и его лирический герой. Поэт, вынужденный адаптироваться, впоследствии примет на вооружение ту самую циничную усмешку, и его лирический герой станет напоминать то ли философа эпохи постмодерна, то ли популярного ныне доктора Быкова в исполнении Ивана Охлобыстина…
              Единственный вопрос, который должен волновать нас в первую очередь, озвучен неоднократно. Сохраняет ли поэт себя и свою поэзию или же навсегда теряется в хаосе вторичных ассоциаций? Открываем одно из последних по хронологии стихотворений Григория Хубулавы, где холодный медицинский натурализм вписан в осмысление важной христианской концепции «Ихтис», «где легкий скальпель плавника / беззвучно воду разрезает».  Всё в порядке.
              «Есть поэт – остальное – забудь»…

                                                                                         2011
Кирилл Козлов

Представлен отрывок

0

3

ЧЕЛОВЕК ИГРАЮЩИЙ…

                                                     «Но скажи, чего ищешь ты здесь в лесах и на скалах моих?
                                           И если для меня лежал ты на дороге, чего хотел ты от меня?..»

                                                                                                                              Фридрих Ницше

                                                                                                            «Так говорил Заратустра»

          Однажды между двумя людьми, живущими в этом мире, произошёл диалог, смысл которого довольно просто пересказать. И диалог-то сам вроде бы не располагал к фундаментальным выводам, только так довольно часто происходит, если один из его участников – маленький ребёнок, существо тонко чувствующее и инстинктивно понимающее суть вещей. Ребёнок спросил своего родителя: «Скажи, а чем я буду заниматься, когда вырасту»? Родитель, призадумавшись, ответил: «Ты будешь искать своё место в жизни». Ребёнок, даже не сделав паузу, задал следующий вопрос: «А сколько мне для этого понадобится времени?» Ответ напрашивается сам собой, однако нужна определённая смелость, чтобы его озвучить, чтобы сказать правду – прежде всего, самому себе. Родитель сделал это; и мы сделаем: «Может быть, тебе понадобится целая жизнь…»
            Вот и всё. На этом, вероятно, можно было бы закончить, едва начав. Когда мне рассказали эту простую историю, я ещё раз мог убедиться в том, что категории времени и выбора, пожалуй, основополагающие во всей экзистенциальной философии. Причём, одна категория не зависит от другой – поэтому наш земной путь столь сложен и неоднозначен.
            Совсем недавно я поймал себя на мысли, что во многих моих статьях, написанных на совершенно разные темы, невероятным образом фигурируют человек ищущий и человек играющий - вероятно, дала о себе знать любовь и неоднократное обращение к труду великого Хейзинги «Homo ludens». Именно с этого тезиса я решил начать свои новые Игры разума, надеясь, что не забреду слишком далеко…

                                                                     *  *  *

           Подумаем над тем, что человек играющий (в самом прямом смысле этого слова!) в большинстве случаев не только не находит выход, но скорее обратно – заводит себя и других в тупик, приближает трагедийный исход. В девятнадцатом веке это салонные персонажи, переполненные «высоким томлением» (Арбенин Лермонтова, Онегин Пушкина и другие); в двадцатом – игроки-одиночки с многократно усиленной болезненной тягой к совершенству в определённом виде деятельности (Лужин Набокова, Кнехт Гессе и другие). Любители цифр не поленятся и, высчитав, согласно полученным в текстах данным, процентное соотношение «хороших» и «плохих» персонажей, уверенно скажут, что подавляющее их большинство демонстрирует укоренившееся презрение ко всему происходящему вокруг. К примеру, на вопрос: «Вы человек иль демон»? Арбенин невозмутимо отвечает: «Я? Игрок!» Самое страшное преступление Игрока перед человечеством (и человечностью – нашим высшим нравственным достижением!) заключается в том, что он может легко поставить на кон… чужую жизнь. Именно это и делает Арбенин в случае со своей ни в чём не повинной супругой, доводя заявленный критерий предоставленного выбора до маленькой – в масштабах мировой игры – трагедии. Конечно, убийство собственной жены мелочь по сравнению с восстановлением мужской «чести» и «справедливости»! По сути, Игрок – это невиданная ранее разрушительная сила, инфернальная, мистико-эротическая, завораживающе притягательная, впитавшая в себя элементы той высокой эстетики, что вроде бы по определению не может нарушить гармонию миропорядка. Следствие: оправдательный приговор. Игрок не может быть преступником! Таково желанное заблуждение толпы, околдованной пришествием в этот мир очередного Жана-Батиста Гренуя, которому стоит совершить лишь одно незначительное действие – взмахнуть платком, пропитанным ароматами Смерти…
           Искусные манипуляции, которые производят с толпой «плохие парни» прошлого и настоящего, являются главным и единственным подтверждением их дьявольского статуса – Игрок. Однако есть один не литературный, а жизненный закон, известный каждому жителю «каменных джунглей». На каждого крутого бойца всегда найдётся круче. Прошу прощения за фривольность, но с большинством персонажей отечественной литературы так и происходит.

                                                                  *   *   *

           Искуснее Арбенина в жестокой игре оказывается Неизвестный – «давно хотел я полной мести». И – торжествует при виде сошедшего с ума вдовца. Над шахматистом Лужиным грозной ферзевой тенью нависает изобретательный талант его противника, гроссмейстера Турати… Игрок в конечном итоге всегда терпит поражение, ибо ставит на кон и собственную жизнь тоже, однако сотворенное им зло остаётся неосознанным, слишком далёким, чтобы привести к глубокому раскаянию.
           Персонажи арбенинского формата (вспомним: это дворяне, образованные и титулованные люди!) не несут в общество идею созидания, однако это почему-то никого не смущает. Деструктивная эстетика Игрока покоится на постоянном ощущении смерти как исхода: Арбенин замышляет убийство жены; мы узнаём, что для этого он хочет использовать яд, купленный им ещё в молодости. Из этого можно сделать ряд простых выводов. Прежде всего, яд неразрывно связан с игрой – то есть, именно игра приближает преждевременную смерть, разрушает личность человека, ставшего Игроком. И потом: ружье, висящее на стене, обязательно выстрелит. Дело здесь не в ставшей бессмысленной жизни Игрока, а в жизнях тех людей-жертв, которых он самим фактом наличия яда подвергает смертельной опасности.
             Ещё одно важнейшее произведение столетия – роман Фёдора Михайловича Достоевского «Игрок» - фактически является пособием по изучению психологии Игрока, его демонологической и антисоциальной сущности. Посредством введения автобиографичного персонажа Достоевский рассказывает всему миру о своей неоднозначной жизни. Дело это непростое. Уже хотя бы потому, что писатель «списывает» целых двадцать лет собственной жизни и, пребывая на пороге сорокапятилетия, повествует о молодом двадцатипятилетнем Игроке. Впрочем, каким же ещё должен быть Игрок? Конечно же, молодым: чтобы, вызывающе продемонстрировав обществу стороны своей порочной души, спровоцировать его на осуждающую модель поведения в духе хрестоматийной лермонтовской мысли: «Печально я гляжу на наше поколенье…» Игроку, несомненно, нравится, когда его осуждают, ибо в этом осуждении он находит подтверждение своих гедонистических теорий.
            Достоевский делает очень опасный ход: он ассоциирует поступки Игрока с русской ментальностью в целом. А простой русский мужик рулетку в глаза не видывал! Герой писателя испытывает чувство вины, но в этом смысле гораздо проще сказать, что вся Россия больна малодушием, а не только он один. У Достоевского почти все персонажи проявляют малодушие, более того, преступное: от упомянутого нами Игрока до спившегося Мармеладова из «Преступления и наказания». Их смертный грех заключается в том, что, запустив однажды механизм саморазрушения, они тянут за собой других.

                                                                  *   *   *

            Теперь вернёмся обратно в наше время и сделаем один любопытный вывод.
            Далеко не случайно то, что любимый и копируемый миллионами жителей планеты киношный шпион Джеймс Бонд не просто циник и хладнокровный убийца. Он – профессиональный игрок в покер, постоянно демонстрирующий свои способности на публике и, как правило, одерживающий верх над сидящими за столом злодеями. Именно покер является сегодня популярной великосветской (а теперь и народной) забавой, когда любой подросток может пройти курс обучения игре в Интернете.
             Джеймс Бонд – персонаж, довольно точно характеризующий потребности современного человека, раскрывающий его тайные желания. Брутальность; страстная любовь к мощным спорткарам и красивой жизни вообще; абсолютная уверенность во всём, что ты делаешь; наконец, возможность обладать любой женщиной, какой бы неприступной она ни казалась… Нужно ли говорить о том, что после всего перечисленного глупо дописывать пустяковый пункт о пресловутом спасении мира? Современный человек, исповедующий философию Джеймса Бонда, в глубине души презирает этот мир, а если возьмётся его спасать, то сделает это исключительно ради самоутверждения, как Бонд, с ухмылкой произнеся соответствующую фразу: «Вы ведь заранее знали, что я возьмусь за эту работу?»
           Впрочем, это вполне объяснимо. Ведь Джеймс Бонд спасает мир не по собственной воле, а по заданию, которое формулируется его непосредственным начальником «M». Именно таинственный «M» расставит необходимые акценты, укажет ему на тот предполагаемый «источник зла», что несокрушимый агент должен искоренить. Что происходит дальше? Почему-то вспоминаются такие строки Иосифа Бродского: «Нет! Самому совершить поджог! Роддома! И самому / Вызвать пожарных, прыгнуть в огонь и спасти младенца». Вот вся философия Агента 007. Очевидное лежит на поверхности: в реальности Бонд занимается подрывной  террористической деятельностью, потому что у него такая работа. Странно, если бы было иначе. Кстати говоря, именно так принято в народе оправдывать подобных сомнительных героев – и «забугорного» Бонда, и родного нашему сердцу Штирлица. И всё потому, что такой герой – секс-символ своей эпохи, объект страстных желаний противоположного пола. Любое совершаемое им зло будет прощено наивным массовым потребителем.
               Остаётся сказать, что Игрок двадцатого и нового, двадцать первого, века, гораздо опаснее Игрока века девятнадцатого. Игрок века девятнадцатого мог быть справедливо осуждён. Игрок нашего времени может пользоваться неограниченными возможностями, находясь внутри правоохранительной или даже судебной системы. В веке девятнадцатом следователь Порфирий Петрович вынужден играть с Раскольниковым, чтобы разоблачить его. В двадцатом и двадцать первом веке происходит невиданное – Игрок сам дослужился до чинов, какие Порфирию Петровичу не снились; может убивать людей «низшего разряда» безжалостно и спокойно, без опасения быть схваченным…

                                                                      *   *   *

               Эффект дежа-вю, постоянно повторяющаяся в разных ситуациях развязка, заставляет крепко призадуматься. Человек играющий, вне зависимости от того, кто он, каковы его изначальные цели, каков тот путь, который ему пришлось пройти, в конечном счёте приходит к всепоглощающему одиночеству. И чуткий философ Йозеф Кнехт из придуманной Вселенной Гессе, и лишённый всякой сентиментальности агент 007 Флеминга – какие бы параллели мы не провели, предыдущая мысль фатально подтверждается. Эти люди одиноки и несчастны, потому что они – Игроки. Реальность современного мира такова, что каждый из нас постоянно испытывает потребность в той Игре, о жестоких последствиях которой предупреждали классики отечественной литературы. Давно следовало бы признаться в том, что автора этих строк тоже можно назвать Игроком; и до определённого момента его это нисколько не волновало. Но время неумолимо идёт; и вне игрового поля остаются те ценности, возвращение к которым означает сохранение собственной души…

Кирилл Козлов

Представлен отрывок

+1


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » Критика » Имена эпохи Кирилл Козлов