ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » Поэзия » Сны и птицы. Людмила Абаева


Сны и птицы. Людмила Абаева

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://img1.liveinternet.ru/images/attach/c/3/76/997/76997441_Abaeva_Lyudmila.jpg

Автор фото: Коробов В.
номер 2011091110009693

СНОВИДЧЕСКИЕ ПТИЦЫ *
                           
     Стихи Людмилы Абаевой поразили меня своей словесной культурой и ещё больше – духовной и душевной зрелостью. На этих стихах лежит, как и на всём окружающем мире, воспользуемся словами самой поэтессы – «задумчивость Господня». Эта задумчивость придаёт им медитативный, философский характер. Может быть, поэтому у Л. Абаевой почти нет любовных стихов в привычном для «женской поэзии» понимании. Зато в одном из этих редких стихотворений находим удивительные строки:

     О как были мы однажды
     От любви недалеки!

     А вот строфы, которые своей афористичностью просятся в хрестоматию:

    И я себя от мира берегла,
     Нетленную вынянчивая душу. –

     И сразу в памяти незабвенный Григорий Саввич Сковорода: «Мир ловил меня, но не поймал». Или:

    Всего и успеешь – родиться,
     Влюбиться и сердце разбить,
     Как властная чья-то десница
     Уже начинает манить.
     
     Куда? Ты не знаешь ответа,
     Но чувствуешь – скоро идти...
     Край моря, край неба, край света
     В едином сольются пути.

     Вот эта стремительность и ёмкость – «родиться, влюбиться и сердце разбить» – и есть п о э з и я как удесятерённое чувство жизни в её предельном сгущении – иначе не сделаешь её осязательной во всём её драматизме.
     Строки Людмилы Абаевой по своей особой какой-то стилистической окраске хочется сравнить с морёным дубом. Чтобы добиться прочности и твёрдости, дуб долго вымачивают не просто в воде, а в особом растворе. В каком же растворе «морила» свои строки Людмила Абаева? Я думаю, в растворе русской духовной поэзии. Конечно, по большому счёту, в это понятие входят не только чисто духовные поэты, как Фёдор Глинка, но и вся традиция русской интеллектуальной поэзии от Боратынского и Тютчева до Заболоцкого.
     Отношения с Творцом у поэтессы настолько своеобразные, что об этом нужно сказать несколько слов.

    Кто небо усеял звёздами
     И землю засеял людьми,
     Тот в вечном долгу перед нами
     За наши короткие дни.

     Прежде чем выставлять Творцу счёт за краткость земного бытия, не лишне бы вспомнить слова Достоевского (точнее, старца Зосимы): «В этой жизни ничего не начинается и ничего не кончается». Так что дни наши не исчерпываются земным бытиём. Впрочем, и отношения поэтессы с Творцом не исчерпываются этим замечанием. Живым религиозным чувством пронизаны многие её стихотворения: «Духу небесному, истинно сущему...», «Из глубины взыскующих ночей...», «Нет замысла и нет спасенья...», «О Господи, осень!..», «Пасха», а также – «В библейском небе...», давшее очень точное название всей книге – «Сны и птицы», ведь и те и другие связаны с небом. И действительно, по прочтении стихов возникает ощущение, что именно «библейское» небо стремится увидеть поэтесса сквозь «эмалевые небеса».
     Сегодня трудно создать что-либо значительное в поэзии. Посреди разноголосицы сотен и тысяч авторов так легко затеряться отдельному человеческому голосу. Всё же надеюсь, что голос Людмилы Абаевой будет расслышан истинными любителями стиха, которых сейчас, увы, не так уж много.

Станислав Джимбинов, Москва
_______________
* Предисловие к книге «Сны и птицы»; впервые опубликовано в еженедельнике «Литературная Россия», № 28, 11 июля 2008 года.                                                                                                                                                                                                                                                         

                                                                                                 

Скачать книгу

0

2

Юрий Мамлеев

                               «И ЖИЗНЬ – ОГРОМНЕЕ, ЧЕМ РАЗУМ…»*

                            Людмила Абаева. Сны и птицы: Стихотворения.
                            – М.: Союз российских писателей, 2010.  – 71 с.

     В поэзии Людмилы Абаевой прежде всего поражает редкостное сочетание философского мироощущения и нежности экзистенциальных переживаний, нежности женской души.
                                   Духу небесному, истинно сущему,
                                   я присягнула на горнем огне.
                                   Тайными песнями, звездными кущами
                                   голуби снов прилетели ко мне.

                                   С этой поры и живу, зачарована,
                                   с сердцем бестрепетным в чёрные дни.
                                   Где моя радость и где моя родина? —
                                   знают далёкие в небе огни.

И она остается верна этой горней «присяге», ибо на протяжении  собранных воедино стихотворений  ее ум, склонный к рефлексии, не отрывается от ее сердца, от ее эмоций и переживаний. 
     Начало духовных поисков Людмилы Абаевой возникает в связи с главной экзистенциальной проблемой – загадкой собственного существования. Философские размышления становятся неотделимы от эмоций, порывов души, трепета бытия. И это придает ее медитативной лирике  подлинное очарование и самобытность. В подтверждение приведем строки из стихотворения «Пасха»:  «И толпы в едином дыханье, // и свечи, разящие тьму…//Но кто я – одна – в мирозданье, // и слезы мои почему?// Быть может, среди ликованья// здесь каждый душой ощутил//прощение и целованье,//и тяжесть божественных крыл…»
     В книге «Сны и птицы» есть стихи и чисто философского плана, где торжествует чистая мысль: «Сказано: в начале было Слово, // значит, Слово будет и в конце». Надо сказать, что это очевидное, но на самом деле далеко идущее наблюдение…
      При чтении книги я заметил с каким вниманием Людмила Абаева относится к словам  Время, Вечность, Сознание, точно ее ум что-то притягивает к этим краеугольным философским понятиям:

                              …И время вернулось в излучину лет,
                              и бренный язык мой нарушил запрет…

                               … И все хочу рукой остоновить
                               как время утекающую нить…

                               …То время изнанок, оглядок, паучьих углов…

А Вечность? Она нависает над «быстротечным» временем «безучастной бездной», «полым пространством», где – ни отклика, ни теплоты.  Можно ли что-то этому противопоставить? Нетленную душу – считает  Л. Абаева: «И я себя от мира берегла,// нетленную вынянчивая душу…». Поэтому ее интересует всё, что есть в ней самой. И вместе с тем какое смирение, желание не противиться тому что будет ниспослано свыше! И одновременно – бунт, который редко проявлен, но тем не менее присутствует в ее стихах: «Кто небо усеял звездами//и землю засеял людьми,//тот в вечном долгу перед нами// за наши короткие дни…».
    Еще одно антиномичное качество ее поэтического восприятия – это ранимость. Качество, не совсем совместимое с ее философскими наблюдениями, что создает довольно уникальную картину.

                                  Лён скатерти выбелен, соткан
                                   и жаждет пролитья вина.
                                   В огромные тёмные окна
                                   глядит неотрывно луна –

                                   так смотрят в последней печали
                                   на жизни  свершившийся  труд,
                                   уже собираясь отчалить
                                   туда где не сеют, но жнут…

                                   О, эта бессонница окон
                                   и долгих ночей нагота!

                                   Так полно и так одиноко
                                   мной чаша вином налита.

После этих горестных строк, наполненных жертвенным одиночеством,   хотелось бы остановиться на самом, пожалуй, драматическом, если не трагическом по своему мироощущению стихотворении, эпиграфом к которому стала тютчевская строка.
                                                           
                                                                               И нет в творении творца…
                                                                                              Ф. Тютчев

                                   Нет замысла – и нет спасенья.
                                   Мы сироты вовек.
                                   Венец природы – червь творенья:
                                   в житейском море человек –
                                   и гибнущий корабль, и крыса,
                                   бегущая с него.
                                   Неодолимо, низко-низко
                                   влечёт на дно.

                                   Мне непосильно это бремя –
                                   двойная жизнь и смерть вдвойне.
                                   Всесокрушительное время
                                   течёт во мне.

Нерв этого стихотворения – богооставленность, и для современного мира – эта тема весьма актуальна. Стихи эти не просто о духовно бездомном сиротстве человека на нашей планете, но здесь таится уже некая тайная отстраненность, даже холод последнего наблюдения, фиксация отхода человека от замысла Божьего о нём. Ясно, что здесь присутствует определенная гиперболизация, ибо если бы было так, то слово было бы уже не за поэзией, а за апокалипсисом. Слава Богу, в мире еще остается любовь, и прощение, и нежность:

                            …И среди звёзд, тоскуя и скорбя,
                            Зовущего я позвала Тебя
                            И отворила замкнутую душу…
Или:

                              …Но ощущением родства
                              всего со всем полны просторы,
                              и бесконечным разговором
                              в аллеях занята листва,

                              и стаи перелётных птиц
                              кричат, невидимые глазу,
                              и жизнь – огромнее, чем разум,
                              объемлет сердце без границ…

В конце концов в строках «и жизнь – огромнее, чем разум//объемлет сердце без границ…» заключен некий ответ на все кажущиеся противоречия в поэзии Людмилы Абаевой.
     Реальность жизни выше и бесконечней возможностей разума, и в любом случае остается поэзия, которая способна если не объяснить, то показать, во всем ее цветении, раздираемую противоречиями жизнь.
     Несомненно, творчество Людмилы Абаевой представляет одно из самых интереснейших явлений современной русской поэзии.


____________
* Впервые опубликовано в газете «День литературы»  № 7 (177), июль, 2011

0

3

Лев Аннинский
                                                          ТИХОЕ ЧУДО *
            .
Сказано: в начале было Слово.
Значит, Слово будет и в конце.

Людмила Абаева

Девонька… Откуда эта мысль — о Конце? Не мысль даже, а какое-то тихое смирение, которое и мыслью не охватишь, не объяснишь, не оправдаешь. Тихая готовность к беде. Смирение с бедой.
Разве это сулила тебе жизнь, когда ты появилась на свет? Война уже лет десять как миновала, и уже не одни только ветераны, вернувшиеся из окопов, рассказали о ней, но и дети той войны, ее спасеныши. Владимир Соколов, навсегда запомнивший голодуху сорок первого года. Анатолий Жигулин, в обугленном Воронеже разыскавший родных. Став поэтами, они помогли и тебе обрести голос, а Жигулин даже опекал в литинститутском семинаре, куда привел тебя твой талант.
И литературная судьба складывалась счастливо. После первого же опубликованного стихотворения школьницу… или уже выпускницу?.. из заштатного Кизела вызывают в Пермь на совещание молодых писателей. И Ленинград принимает (и отражается в стихах, Блоком навеянных: “все то же: улица, аптека, ночь — путь затверженный один”). Путь указывает журналистская профессия, ведет в Уфу, — и Урал откликается (“Урал! — тугая тетива из Азии нацеленного лука, с Европой непрестанная разлука, безвременье в любые времена..”).
Разлука… Безвременье. Душа в неизбывной печали. Откуда это? Почему? За что? Родной город, черный от шахтной пыли, выгораживает тебе радужный уголок детства, кругом солнце, дети, лапта, мячики тугие в поднебесье, топольки, тобой посаженные, и ты бежишь по дорожке “с неомраченной зеленью в глазах…”
А душа замирает в неизмеримой тревоге:

тоска —
поворотила тайной
жизнь от начала до конца
так, что и в зеркале случайном
своим не признаешь лица.

Мой воображаемый диалог с лирической героиней — именно от определенности ее лица, от точной последовательности психологических реакций, от выверенности каждого оброненного слова. И тут сказывается не только характер лирической героини, но и мастерство поэта.
Чаще всего поэзия для стихотворца — способ рассказать то, что существует и до стиха, и вне стиха. Стиху это нагрузка, ноша. Но иногда, если поцелует строку муза Эвтерпа, — кажется, что слова только и ждали, чтобы выстроиться в строчку, и это для них — не ноша, а облегчение, освобождение. И тяжесть, таящаяся на дне строки, — не от внешней тяготы, а от той неизбывной печали, что неотделима от души, от жизни, от боли… Вопреки боли — значит, вопреки жизни?

Вопреки испитой боли,
судьбам нашим вопреки
вновь на смуту и неволю
у твоей замру руки.

Нескончаемая жажда
губ твоих, моей тоски...
О, как были мы однажды
от любви недалеки!

Так это любовь? Или что-то “недалеко” от нее, что-то почти неосуществимое в мире, где все “наоборот”, что-то такое запредельное, что исчезнет, если осуществится?
Вам часто случается ощутить то, что отделяет в поэзии прозрение от наваждения, то самое, неуловимое “чуть-чуть”?
Вот оно.
Но откуда это ожидание боли? Не привяжешь ни к какому внешнему поводу. Повод — все, вся Вселенная, вся жизнь. Бывают такие чуткие души, природой сотворенные для улавливания боли мира. Эта боль — “ниоткуда”, и эта жалоба — “никуда”, и не жалоба, а тихое ожидание беды, неотвратимой, как сама жизнь.
Иосиф Бродский с его бойцовским настроем отлично знал, куда возносил свою прокурорскую ярость (“ниоткуда…”). А тут — светит в ночи тихая звезда… и свет ее впрямь — ниоткуда и никуда, просто жизнь в этом мире настолько уязвима… это такое почти несбыточное чудо… что причин тоски лучше не искать.
Я, правда, ищу. И обвожу эту поэтическую ойкумену по границам, по рубежам, по пределам. Там, где таятся начала и концы.
Один рубеж — тот самый, между Европой и Азией. Вечное расставание, непрестанная разлука, прошлое, о котором лучше молчать, будущее, о котором лучше не загадывать, а просто жить, обращая печаль в радость и храня печаль в радости:

Твоих народов самоцветный сход
живет-гудет и от судьбы не рыщет,
а по весне в высоких голенищах
все пашет землю, пляшет и поет.

Откуда он слетелся, этот люд,
и среди всех — моих родимых горстка?
Но женщины, с иголкой и наперстком,
молчат о прошлом и рубахи шьют.

И сколько ни гляди — хребты и даль,
из года в год цветущие столетья
и то, что пуще жизни, пуще смерти –
в родных глазах вселенская печаль.

Может, к югу податься? Пошарить глазами по ночному, по Черному морю вслед за сторожевым лучом?

Волна летит вдоль генуэзских стен
и брызгами звенит, смеясь и плача,
бросается на грудь, и счастье — значит
упасть и долго не вставать с колен
И слушать — плещется...
Но море утекло,
беспечное с времен Екатерины,
от берегов российских к Украине
и на сердце разлукою легло –
уже означилось...
Теперь не превозмочь
ни моря зов, ни этот сумрак синий
на самых южных рубежах России,
где так тиха украинская ночь.

В Питере Блок тронул за руку, а здесь — Гоголь толкает под руку: что замечталась? Ты уже долетела до середины Днепра? Возвращайся, пока боль не полоснула…
Может, за Кавказом ляжет успокоение… теперь — упокоение…

Тс-с, тише...
дети спят в Нагорном Карабахе,
ручонки разбросав в неутолимом сне.
Над ними в вышине захлопотали птахи
над свадебным гнездом.
И значит, быть весне.
…Унявши кулачки, уста сомкнувши прочно,
закрыв глаза на все грядущие века,
спят ангелы пречистые обочин,
спят агнцы Магомета и Христа.
Они уже не встанут. Бог единый
им надевает скорбные венцы,
пока враждой и горем горбят спины
и пули льют их кровные отцы.

Кровные отцы и кровавые рубцы — вот грани этой реальности. Меня пронзил диалог агнцев Магомета и Христа. Как это почувствовано и как искуплено. Может, восточные отзвуки в фамилии Людмилы Абаевой сказались тут. А может, всеотзывчивость, вживленная в русское ее имя. Но это ответ той боли, которой полна жизнь.
Единственно возможный ответ?
Да, единственный для поэта.
Вот эту невыносимость, эту беду, спущенную тебе с непроглядных небес, — вернуть Словом.

…И тОлпы в едином дыханье,
и свечи, разящие тьму...
Но кто я — одна — в мирозданье,
и слезы мои почему?

Ответа не будет.
Ответ — в факте стиха. Стих — чудо, порожденное той же реальностью, что отливает пули.
Тихое чудо.


_____________
*  Впервые опубликовано в журнале «Дружба народов»  № 11, 2010 г.

0

4

Кира Сапгир
  (Париж)                                                                                         

                                                        ПАЛЬЦЫ ВЕТРА *

            .
Странные вещи происходят в мире. Считается, что стихи сочинять сложнее, чем прозу. А в действительности писать мы еще в детстве начинаем именно со стихов. Всё оттого, что детство – время полетов во сне. С годами подобную технику полетов почти все утрачивают. Но есть и такие, кто, взрослея, летают всё выше.
Для кого-то это  –  стремительный взлет по вертикали. Либо кружение, воздушный танец. А кто-нибудь, не спеша, парит «в библейском небе» над ковыльной степью, где  пальцы ветра расчесывают на пробор жесткие серебристые пряди трав.
Такой представляется медитативная лирика Людмилы Абаевой, только что выпустившей стихотворную тетрадь «Сны и птицы».
                             В библейском небе только сны и птицы
                             летают невозбранно,
                             и ты, душа, смиренной голубицей,
                             звездами осияна,
                             лети, лети от площадей кипучих
                             сквозь торг и скорый суд,
                             за тот предел, где пламенеют тучи,
                             и ветры гнёзда вьют…
Листая новую книгу стихов Людмилы Абаевой,  улавливаешь ноту отстраненности, вообще свойственной этому поэту. В этой поэзии, по преимуществу черно-белой,  земную чувственность заменяет тактильность:
«... и в доме ослепшем тогда обрывается смех,
протяжным зевком оседает усталая крыша
над бедными снами и скудостью брачных утех.
И тьму выгрызают упрямо голодные мыши...»
В «надмирности» мелодики у Абаевой можно уловить перекличку со Скрябиным – но без  диссонансов:

«В резной мерцающей глуби ночного сада
роятся ропоты и теплится лампада
луны пред образом сверкающих небес,
растущих надо всем, как первозданный лес,     
и трепещу я - лист средь листьев сада!»
(Из цикла «В Крыму»)

Ее поэзия подчинена неспешному ритму, заставляющему вспоминать о «вечном беге волн морских»: «На выступах скал, посылая удар за ударом, // Что прячет оно в недоступных глубинах?» (Море).                                                                                                                                                 

Подобный «метроном», противостоящий размытой бесформенности секуляризма, характерен для многих поэтов-любомудров – от  Хомякова до Волошина, а в наши дни  – для плеяды так называемых «поэтов Тавриды». И Людмила Абаева, уроженка уральского шахтерского городка, вписывается в этот контекст вполне органично. Уместно напомнить, что она – автор и руководитель проекта  уникальной  антологии «Прекрасны вы, Брега Тавриды: Крым в русской поэзии». В этот сборник, получивший высокую оценку в российской и зарубежной прессе, включены не только классика либо современные русские поэты  – но и стихи поэтов-эмигрантов. Здесь  Туроверов и Набоков, Мережковский и Поплавский  – имена,  долгие годы остававшиеся на родине за семью печатями!
Любопытный штрих. Современную (как, впрочем, и классическую) р у с с к у ю поэзию постоянно сотрясает обида на недоданное, страх смерти, жалоба на  скоротечность жизни:

               Мы все уйдем из суеты во славу
                грядущх дней,
               чтоб укрепить небесную державу
               душой своей...

«Сны и птицы» Людмилы Абаевой раскрывают перед читателем целый мир визуальных метаморфоз: «Река// зеленая...// быть может, Живописец // старательно раскрасив берега, в ней кисти вымыл?..» (Река); «В снежных лапах, чёрных елях // страх таится, ропот спит…» (В тайге); «Высоко сосны рокотали // дорога белая вилась, // и знаменитой жёлтой шали // между стволов тускнела вязь…» (У могилы Ахматовой)…
Ей дано видение природы вещей, природы человека –  и того, как он, человек, вовлекается в этот круговорот: «И жутко мне было одной на краю,// когда собирадись по душу мою,// звеня ледяными крылами...»
Дело поэта – быть причиной свободы. Поэзия – это вызов и беспокойство. Подлинный поэт знает, что мир не только поток страстей, но  ежеминутная бесконечность. Что время – не только поток смертей, но  ежеминутное рождение. И что правда так же  далека от истины, как красивое – от прекрасного.
И поэт посылает впереди себя слово  – в область неизвестного – и слушает потом, что оно ему скажет:

                                       В дебри слов ушли и не вернулись
                                       странные попутчики мои.
                                       Не отозвались, не оглянулись,
                                       им вослед не пели соловьи.
                                       Не шумели дерева листами,
                                       не шептала горестно трава
                                       там, где воспалёнными устами
                                       воскрешали мертвые слова.
                                       Без любви, без жалости, свинцово
                                       слушал мир в неоновом венце…
                                       Сказано: вначале было Слово.
                                       Значит, Слово будет и в конце.

______________
*  Впервые опубликовано в «НГ-EXLIBRIS» № 144, 15 июля 2010 г.

0

5

Виктор Стрелец

                                     ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПОЭЗИИ…

…Компьютер переигрывает человека в шахматы. А сможет ли он смоделировать «плач Ярославны»? «Накидать» эдак в программу разное, накопленное культурой, что мы купимся на «фанеру» как на живое (наживку, живца)?.. Может, наверное, уловляя это наработанное да типическое – сюжетов, приемов, «тем» на самом деле немного. Но дактилоскопический отпечаток уникальности человеческого переживания и судьбы этой прокрустовости «железа» будет всегда счастливо не по зубам. Поэтому поэзия в первородной основе неуловимо останется поэзией, как колесо: деревянное горациево или шипованное бродское… Всегда есть и будет чем «убегать» гармонии от алгебры!.. Лингвистические «фокусы» сможет систематизировать, разобрать «дебри слов» словаря, умилительно сочинить что-нибудь вроде «чижика-пыжика»… Но вот это мгновенное состояние онемения,  заявленное заглавным стихотворением?.. Но простой трепет «дерев листами», но «тоска без причины», но «горестный (! – В.С.) шепот травы», «…блаженная угрелась (! – В.С.) пустота»?.. Мы все этот мир в поте лица своего несем на плечах, живые носители, и по-своему окрашиваем одним единственно своим цветом сердца, потому что

    …и жизнь – огромнее, чем разум,
    объемлет сердце без границ (! – В.С.)…

Самая верная, вечная, прочная краска поэзии – краска сердца. Даже лишенная внешней опоры и обреченная на самостоянье – стихотворение «Нет замысла – и нет спасенья…» С эпиграфом из Тютчева, с мыслью запальчиво отчаянной и категоричной: «И нет в творении творца!» А дальше вовсе с обезнадеживающим продолжением: «И смысла нет в мольбе!» Хотя как-то и уравновешивающаяся его же строчками: «Не то, что мните вы, природа…» Все мы – бедные дети «иванокарамазовской» непримиримой двойственности. «Сироты навек» («…светит тихая звезда ниоткуда в никуда» – бессмысленно?). В какой-то «по-детски» уязвимый момент зачем-то рефлексивно (исторические гены?) и воровато перекрещиваемся (открещиваемся от самомненья и самодовольства гордыни?)…

    Мне непосильно это бремя –
    двойная жизнь и смерть вдвойне.
    Всесокрушительное время
    течет во мне.

Одно лишь голое время, стало быть… Голо окончательный могильный крест… Сознание не может смириться с такой пластающей альтернативой («…все слышу зов мучительный ничей…» – ловлю себя на «компьютерной» мысли препарации «мучительного зова»: парадигмы, матрицы, архетипы…).

    Духу небесному, истинно сущему,
    я присягнула на горнем огне.
    Тайными песнями, звездными кущами
    голуби снов прилетели ко мне.

    С этой поры и живу, зачарована,
    с сердцем бестрепетным в черные дни.
    Где моя радость и где моя родина? –
    знают далекие в небе огни.

«…присягнула…» – волевой и сознательный выбор (у нас он есть), – «…зачарована…» (чары) – слаб человек. Чары опасны (путь нашей цивилизации – не путь ли в том числе чар?): «В чадной завязи тумана, что обманно, то желанно…» (разнузданно пляшущий хорей!), «Все мы агнцы не Божьи, а адовы, возлюбившие терпкость греха…» Вкусили яблочка… Астрофизическая трезвость невыносима. «Средневековой» мошеннически-грабовой соломинки для утопающего телевизионного шарлатанства подавай. Слабинки, забвенья, подола, глюка, чар… Не дай мне бог сойти с ума…

    …Спи, как в детстве. Сладко спится,
    только бойся пробудиться:
    все до нитки оберет
    мир наоборот.

Мир узнаваемо иерархичен: ад – рай, свет – тьма. Стихи Людмилы Абаевой – зрелый чур таким дьявольским разрушительным чарам, выбор света и мужества: «…и я себя от мира берегла» («убегала», в том числе и лексическими испытанными высотами: звездами, осиянна, крылами…). Человеческая слабость и сила. Можно арументированно доказать, что человек – «червь творенья» (державинский ген), свинья у корыта (см. Босха), но поражающие высоты духа тоже вполне доказуемы. В этом смысловом диапазоне проходит бренное земное существование (не будем упоминать всуе Федора Михайловича) и «работают» стихи Людмилы Абаевой. Придавать жизни смысл – наше личное внутреннее человеческое дело («червь – Бог»)… Зачарованность той дисциплинирующей родиной – «небесной державой», «нравственным законом» ли и т. д. ( онемение – состояние с неконтролируемыми лицевыми мышцами, как данное в компьютерную «программу»):

    …Мы все уйдем из суеты во славу
    грядущих дней,
    чтоб укрепить небесную державу
    душой своей.

С той родины лучше видна эта подручная земная («Я снова в детстве. И вот этот дом…», «Веретено у бабушки в руках…» – с нитью Парки, «Сновидение»…) – такая мучительная и прекрасная. Застигнутая нами и исторически застигнувшая нас, «носителей», в поте лица своего («В Крыму», «Тс-с, тише… дети спят в Нагорном Карабахе…», «У могилы Ахматовой»…) и конкретных слез (уловит компьютер нюанс?)…

    …И жутко мне было одной на краю,
    когда собирались по душу мою…

С той родины все видится по-другому: с корректировкой и подсветкой вечности. Манера поэтессы – смятенная, «лунатическая», ассоциативная, суггестивная… Как передать наши конечные человеческие страхи и трепеты? За что зацепиться? На что опереться?.. Какие найти слова в онемении?.. В стихотворении «Под сумрачным сводом…» наша земная родина, ничем как будто бы не подсвеченная – жутковата:

    Под сумрачным сводом закат покоптил и зачах,
    и вслед закричали и смолкли испуганно птицы –
    так в брошенном храме при заледенелых свечах
    темно и безмолвно и не на что перекреститься (! – В.С.).

    То время изнанок, оглядок, паучьих углов…

Разумеется, будничной и исторической жуткости в ней гораздо больше на самом деле... Но… она искупительно прекрасна даже в обыкновенном естественном свете (впрочем, естественный свет мертв без нашего отношения и «окраса»):

    …за серою кладкой обрызнутых солнцем камней
    пробился росток и заливисто плачет ребенок.

Не об этом ли глубоко тактичное и драматичное стихотворение «Сновидение», посвященное покойному В.Н. Соколову. Простите, стихотворение-примерка (! – В.С. Лермонтовское: «В полдневный зной в долине Дагестана…»). Резонансное, так сказать, стихотворение… Что это наше («Мы все уйдем из суеты во славу…») беспощадное человеческое знание? (Типичные для компьютерной «программы» неиссякаемые тютчевские «слезы людские, о слезы людские»?)

    …Но память туманом стояла в глазах,
    и я не желала в небесных лугах
    свободно витать с облаками.

    И плакала горько о бедной земле,
    сказать о которой дозволено мне,
    но мертвыми только устами.

Спрятать голову по-страусиному… Заесть, заспать, забыться, «гамлетически» укрыться с головой доскою гробовой… от сценария судьбы (танатос, убыль, ущерб, небытие)?..
Поэзия «по-мюнхгаузеновски» неотвратимо вытягивает поэта за волосы и тянет за язык какой-то своей логикой четвертого измерения. У Слова есть властные сила и высота – и с ним необходимо убедительно по-своему совпасть всей своей шкурой и жизнью («Сказано: вначале было Слово. Значит, Слово будет и в конце» – стихотворения посвящения вполне это иллюстрируют)… Жизнь – рискованное море, на которое тоже надобно по-человечески и профессионально тянуть (стихотворение «Море»).  Здесь тоже существует благодарная логика совпаденья. Только в этом случае можно по-человечески быть – добыть и добавить жизни (эрос, прирост, звездная тяга):

    Мы снасти готовим, смоленые доски кроим,
    зовем, запрягаем стальные ветра в парусину…

    …Не силой на силу, но слабостью наперекор…

    …И хрупким веслом одолев за волною волну,
    мы слышим, как тело гудит каждой жилой и костью,
    как будто птенец изнутри пробивает свою скорлупу…
    И звезды стоят под рукой, хоть вычерпывай горстью…

Которой веришь на слово. Чудесно пробивающееся в звездное четвертое измерение от суетливых «площадей кипучих»… По тем же «морским» трудовым законам (опять ловлю себя на компьютерно аналитическом раже схемы: ведь это же «циолковское» человечество в поте лица своего и слез пробивающееся в космическое пространство из «скорлупы»!). Поэзия не исключение…       
Неуловимый для «железа» дактилоскопический отпечаток умело «изогнутого» слова в стихах Людмилы Абаевой выстраданно наличествует: «и бредят (! – В.С.) соловьиной песней верхи дерев и облаков», «…сумраком объятый рассмеялся (! – В.С.) соловей», «А снег все падает ликуя и слепя как на минувшее смотрю я на себя... (! – В.С.)», и т. д. Не только точность отдельных эпитетов и «замет», но и в целом восхитительная психологическая точность «тихой лирики»:

    Мне голос твой снится и снится,
    как будто хрустальные спицы
    все нижут петлю на петлю,

    которые свыше предела
    сжимают безвольное тело –
    я обморок этот люблю.

    Когда ж от петушьего ора
    все сны разбежались как, как воры,
    застигнутые врасплох,

то в мире и места не стало,
где б не влекло, не шептало
голосом вспугнутых снов... (! – В.С.)

Неповторимый сердечный «окрас» мира дает надежду на временную вечность поэзии (в скромной человеческой, разумеется, «гомосапиенской» мере). «Сквозная» несуетливо молитвенная поза изумления чудом жизни (минимум физического движения тела в поэтическом пространстве) – откровенно «наша» (блоковское: «И все уж не мое, а наше…» Поэзия универсальна):

    …когда и мгновенье…
   
    вдруг так зазвучит и такое затронет…
    Язык онемеет в словесном загоне,
    как с нотой не сладивший соловей.

Плюс к изумлению: «…с нотой не сладивший соловей»! Неизбежная техническая сторона пенья «неслухом-стихом» (тютчевское мучительное «как сердцу высказать себя?») – не все, конечно, может в этой части удовлетворить въедливого аналитика вивисектора… Медитативная поза разговора про себя и для себя (сравните навязчивую эстраду), но и про нас, «площадных» («если я подумал – все подумали» – декартова приблизительная мысль)! Скорее – до словного замирания опоминанья-оглядки («Не пойму я, что творится…», баллада «Ночной гость» с «готически-жуковским» колоритом, «Река» – образцы суггестивной лирики) – много ли помыслишь на бегу. Поэтому достаточно удобной для онемения «тютчевской» ночи, как времени суток, поры бездн и звездных ориентиров, «баратынского» («Царь небес, успокой Дух болезненный мой…») сиротливо зоркого бдения… Обложка книги колоритным лыком в строку – «минервенного» цвета… нет – «всенощного», пасхального: «и свечи, разящие (! – В.С) тьму» (стихи – как свечи!)… Поры не зренья, а про-зренья, другого измеренья, отстраненья от плоских «площадей кипучих» (но не отрыва от земли и корня в бескровные демонические высоты, ибо: «О, эти поля-нелюдимы с российской кручиной всерьез…» Чу – те же тютчевские – «Эти бедные селенья»)… Поры прозренья пушкинских «горних ангелов» и «дольней лозы»… Когда Бог снисходит, аки тать в нощи… Ритмы ночи «взыскующи»… Русская поэзия «работает» с предельными (впрочем, не будем забывать «револьверного лая» и прочего «штыка к перу» насилия) высотами и категориями («…и я шепчу невольное: о Боже…» – не мандельштамовское ли ненароком слетевшее с уст: «Господи, сказал я по ошибке...»):

    И среди звезд, тоскуя и скорбя,
    Зовущего я позвала Тебя
    и отворила замкнутую душу.

…Молитвенная «поза» (состояние минимальной мышечности) – укрепляющая позиция в широком контексте. Не искажающая лица буквальной злобой дня, а одухотворяющая. Не потрепанно агрессивный площадной флаг, а интимно «вынянченная нетленная душа» (о, компьютер!). Ты – «лист средь листьев сада» (неповторимый!). Вроде бы – так просто: «Я жизнь живу как будто на краю…» – жить с такой «подсветкой»… Не практически ритуальная коллективная хоругвь – религиозное чувство такое же одинокое и неброское, обращенное вовнутрь, как поэзия, состояние… Состояние онемения – состояние прорыва звенящей тоски и беспредельной радости. Ощущения своей малой неуместности и всеобъемлющей силы («Но кто я – одна – в мирозданье, и слезы мои почему (! – В.С.)?»… Это наши засуеченные и замордованные чувства. С высоты той родины эти земные «паучьи» вещи не столь зловещи. Они сориентированы и укрощены, зная свое «кесарево» место. Стихи Людмилы Абаевой – одинокая и тихая подхваченная молитва русской поэзии. В том числе и за нас площадных…

    Быть может, среди ликованья
здесь каждый душой ощутил
прощение и целованье,
и тяжесть божественных крыл…



_________________
* Впервые опубликовано в журнале «Город» (Тольятти) № 30, 2011г.

0

6

Ольга Валенчиц
                                                                                                           

Если два человека…
            .

                                                                                   Если два человека не встретились –
                                                                                   Думаю: кем бы они могли стать друг для друга?
                                                                                                                                       Л. А.

Поэзия Людмилы Абаевой – боль экзистенциального одиночества, не того бытового одиночества, которое свойственно нелюдимым бобылям, людям несчастным, покинутым, забытым - но одиночества, произрастающего из глубины ищущей души, из «невстреченности»…

…Бога:

Ты жив во мне, как я жива Тобой,
Но встрече нашей никогда не сбыться.

…Слова:

И плакала горько о бедной земле,
Сказать о которой дозволено мне,
Но мертвыми только устами.

…Человека:

И тщетно ищешь человека.
Здесь только журавлиный клин
Изгнанников – длиннее века.

…Любви, «Адама-и-Евы»:

Нескончаемая жажда
Губ твоих, моей тоски…
О, как были мы однажды
От любви недалеки!

Да и может ли произойти встреча – здесь, на этой земле?

Когда сойдутся сон и явь
И твердь небесная с земною,
И, необъятное объяв,
Тогда мы встретимся с тобою

Среди благословенной тьмы
Под неохватным звездным древом
И там поймем, что это мы –
Адам и Ева.

…не может, всей своей поэзией отвечает Людмила Абаева, только сны даруют краткое ощущение единения с прошлым и будущим, любовью, только во снах человек может встретиться с Богом и на краткий миг почувствовать себя в гармонии с мирозданием…
«Три стихотворения», расположенные (по совпадению?!) «в точке золотого сечения» книги – по моему мнению, являются кульминацией поэтического мира Людмилы Абаевой.  В них, освободившись от метра и рифмы (которыми поэтесса владеет безупречно и вместе с тем естественно, органично), Людмила Абаева «играючи» «бросает на ветер» (ох, какой неоднозначный и оттого стремительный посыл для русского языка!) – «бремя плодов» - и взлетает, и опускается, и утешает (во втором лице) всеми покинутую землю, и в определении осени человеческой проникает до запредельного – «не агония умирающего, но отдых роженицы перед новыми схватками»… Позвольте не цитировать последнюю строчку стихотворения – откройте же книгу, найдите свой ключ!
           Второе стихотворение цикла – философское осмысление боли в форме рондо, где это чувство выступает рефреном, стержнем бытия, а эпизоды воскрешают в памяти лучшие образцы лаконичной восточной поэзии, умеющей перебрасывать мостик между явлениями природы и души человеческой (далее цитирую только рефрен):

Во всем боль – в совершенном и упущенном.

Во всем боль – потерей иллюзий грозит опыт.

Во всем боль – обретая, торопим утрату.

Казалось бы – можно ли двигаться дальше после такого полного, окончательного, бесповоротного обнажения боли?..

Пожалуй, лишь «провинция детства» заслуживает не скорбного «прощай», но вольнолюбивого – «здравствуй»:

Здравствуй, провинция детства,
Вольные пустыри,
Где босоногие дети –
Голенастые одуванчики,
Вчера, сегодня, всегда! –
Так и норовят увязаться за ветром.

И вот такая «петля мироздания» от смерти к детству и является, по моему мнению, той инъекцией оптимизма от Людмилы Абаевой, которая сообщает ее стихам бесконечное движение нити времени – в жизни, которая огромнее, чем разум, объемлет сердце без границ…

Я слушаю, боясь передохнуть,
и все хочу рукой остановить
Как время утекающую нить.

Так - вслед за Людмилой Абаевой, наблюдающей за собой-ребенком, который, затаив дыхание, слушает бабушкину неспешную беседу – я, боясь передохнуть, на одном дыхании прочла ее книгу.

Если два человека… Мы встречались с Людмилой очень кратко, знакомы лишь по поэтическим страницам… Кем бы мы могли стать друг для друга? – бог весть. «Невстреченность» - и слова то такого нет в русском языке (кстати, попробуйте найти антоним к слову «одиночество»!).
Я очень благодарна особому дару Людмилы без суеты, без надрыва, без модной нынче страсти напоказ обнажать и лечить боль.
«Прощение и целованье».






_________________
* Впервые опубликовано в журнале «Город» (Тольятти) № 30, 2011г.

0

7

ЛЮДМИЛА АБАЕВА

СНЫ  И  ПТИЦЫ

Книга стихотворений

                                * * * 

                                       Всё  было ничьим и останется впредь –
                                       тоска без причины, пространство без меты
                                       словам не даются, и без толку петь
                                       все эти протяжные многие лета,
                                       когда и мгновенье – дрожаньем ветвей,
                                       пугливостью птицы, клюющей с ладони, –
                                       вдруг так зазвучит и такое затронет…
                                       Язык онемеет в словесном загоне,
                                       как с нотой не сладивший соловей.

                                    * * *   
 
                                    О, эти поля-нелюдимы
                                    с российской кручиной всерьёз,
                                    по небу бредут пилигримы
                                    с котомками, полными слёз.

                                    Безбрежная слёзная жатва,
                                    бескрайняя нищая рожь –
                                    всё примешь в себя безвозвратно
                                    и душу вконец изведёшь.

                                    Казалось, к чему бы тащиться
                                    в такую тягучую глушь,
                                    чтоб долгой печалью упиться
                                    из  не высыхающих луж,

                                    чтоб в эту слепую равнину
                                    попасться, как в сети Ловца,
                                    и жизни своей паутину
                                    легко отвести от лица.

                                    …Пока у погоды погоды
                                    старухи угрюмые ждут,
                                    недвижные движутся годы
                                    в холодный и вечный приют.

                                             * * *

                                            Духу небесному, истинно сущему,
                                            я присягнула на горнем огне.
                                            Тайными песнями, звездными кущами
                                            голуби снов прилетели ко мне.

                                            С этой поры и живу, зачарована,
                                            с сердцем бестрепетным в чёрные дни.
                                            Где моя радость и где моя родина? —
                                            знают далёкие в небе огни.

                                                 НОЧЬЮ

                                                 Не пойму я, что творится, –
                                                 то ли долгим клювом птица
                                                 за полночь стучит в стекло,
                                                 то ли небо протекло
                                                 и теперь на крышу плещет,
                                                 то ли ветер веткой хлещет
                                                 в тёмное моё окно…

                                                 Взглянешь – мёртво,
                                                                       тени длинны,
                                                 за озябшею осиной
                                                 светит тихая звезда
                                                 ниоткуда в никуда.

                                           * * *

                                           Из глубины взыскующих ночей
                                           всё слышу зов мучительный ничей,
                                           он словно изнутри меня тревожит –
                                           так сон кошмарный мучит наяву,
                                           так ветер бередит в садах листву,
                                           и я шепчу невольное: «О Боже…»

                                           Ни зги вокруг, в дыму плывёт луна,
                                           и кажется, я навсегда одна,
                                           лишь плачет вдалеке ночная птица.
                                           И вдруг в чужой недвижной тишине
                                           я ощутила ясно – Бог во мне,
                                           а я Его пленила, как темница.

                                           Я жизнь живу как будто на краю
                                           и потому гнезда себе не вью,
                                           что время злое всё нещадно рушит,
                                           удел земного – пепел и зола,
                                           и я себя от мира берегла,
                                           нетленную вынянчивая душу.

                                           Но мне сейчас открылось – Боже мой,
                                           Ты жив во мне, как я жива Тобой,
                                           но встрече нашей никогда не сбыться,
                                           ведь пуще холод мой любого зла,
                                           и окровавил Ты свои крыла,
                                           стремясь вовне, как из неволи птица.

                                           Не оттого ль и церковь на крови,
                                           что любим мы, не ведая любви,
                                           и сей обман от века не нарушим?

                                           …И среди звезд, тоскуя и скорбя,
                                           Зовущего я позвала Тебя
                                           и отворила замкнутую душу.

* * *

В библейском небе  только сны и птицы
летают невозбранно,
и ты, душа, смиренной голубицей,
звездами осиянна,
лети, лети от площадей кипучих
сквозь торг и скорый суд,         
за тот предел, где пламенеют тучи
и ветры гнёзда вьют...

Мы все уйдем из суеты во славу
грядущих дней,
чтоб укрепить небесную державу
душой своей.

                                                          ***                                                                                                 

                                                Кто небо усеял звездами
                                                и землю засеял людьми,
                                                Тот в вечном долгу перед нами
                                                за наши короткие дни.

                                                Он пестует души и бремя
                                                трудов этих тяжких несет,
                                                пока быстротечное время
                                                житейские сети плетет…

                                                Всего и успеешь – родиться,
                                                влюбиться и сердце разбить,
                                                как властная чья-то десница
                                                уже начинает манить.

                                                Куда? Ты не знаешь ответа…
                                                но чувствуешь – скоро идти,
                                                край моря, край неба, край света
                                                в едином  провидя пути.

                            * * *

Под сумрачным сводом  закат покоптил и зачах,
и вслед закричали и смолкли испуганно птицы –
так в брошенном храме при заледенелых свечах
темно и безмолвно и не на что перекреститься.

И в доме ослепшем тогда обрывается смех,
протяжным зевком оседает усталая крыша
над бедными снами и скудостью брачных утех.
И тьму выгрызают упрямо голодные мыши.

То время изнанок, оглядок, паучьих углов,
опутавших воздух дрожащей своей паутиной,
что кружит и льнёт и холодной испариной стынет
на  гипсовых лбах, начинённых пустотами слов –

то в мёртвых лесах ледяное бесплодье корней…
Но снова и снова – проснуться и слушать спросонок:
за серою кладкой  обрызнутых солнцем камней
робился  росток и заливисто плачет ребёнок.

РЕКА

зелёная…
           Быть может, Живописец,
старательно раскрасив берега, в ней кисти вымыл?
или это звёзды повадились купаться по ночам         
и в глубине сейчас – застигнутые солнцем?
или русалки частым гребнем волн
зелёные расчёсывают косы? –
                                      Не угадать…
Так зелена вода,
                         как самое доверчивое детство,
которое лепечет и смеётся,
                                     и я невольно счастлива в ответ.

                               * * *

           Я снова в детстве. И вот этот дом
           знаком мне каждой половицей,
           и к этому окну слетались птицы –
           здесь и сейчас для них рассыпан корм.

           Но тополи! Ведь это я весной
           воткнула прутики с едва развитым корнем –
           как вознеслись, как оперились кроны!
           О чём,
                       о чём,
                                  о чём их непокой?

           И вряд ли угадать в их голосах
           то лепетанье листьев на ладошке
           у девочки, бежавшей по дорожке
           с неомрачённой зеленью в глазах.

          О как необъяснима и проста
          от зелени до охры жизнь листа.

          А во дворе всё та же суета
          и звонкий смех. И значит, всё на месте,
          пока есть дети, солнце и лапта,
          и мячики тугие в поднебесье.

                                          * * *

                                         Веретено у бабушки в руках
                                         опять сулит неспешную беседу
                                         про сенокос да про Алёшку-деда,
                                         да про поля во ржи и васильках –
                                         про всё, что смолоду вздымало грудь…

                                         Я слушаю, боясь передохнуть,
                                         и всё хочу рукой остановить
                                         как время утекающую нить.

                                    * * *

                                    И всё мне помнится, как ото всех тайком
                                    по аспидной доске крошащимся мелком,
                                    не одолев внезапного волненья,
                                    я первое пишу стихотворенье.
                                    О, как дрожит божественно рука!

                                    А в синеве окна нездешняя звезда
                                    всё медлит и влечёт неведомо куда –
                                    мерцающий мелок в руке незримой Бога,
                                    моя душа у горнего порога,
                                    что смотрит на меня издалека.

                        НОЧНОЙ ГОСТЬ

По студёной, по кручёной, по раздувшейся воде
разметалось, раскричалось вороньё к беде.
По-над бором, по-над полем, над дорогой верстовой
ветер злится, пыль клубится, тучи ходят бороной.
По задворью, по надворью, на дощатое крыльцо
всходит кто-то, ликом тёмен, и берётся за кольцо.
Сам в грязи, и взгляд тревожный, молит хоть глоток воды,
а за ним в пыли дорожной – крылья чёрные беды.
Просит пить, а может, бредит – смутно говорит и зло,
что за воду он намедни отдарил коня, седло:
“Зачерпнули кружкой ржавой гниль стоялую со дна –
я теперь пьяней вина... Угости своей отравой!”
Странный гость в глухую пору и, как видно, не в себе.
“Что томиться разговором, проходи, вода в избе.
Уж не обессудь, не кружкой в доме пьют, а через край”.
Отхлебнул. – “Ну что ж, подружка, плату с гостя получай!
Что поила ключевою, не морёною водой –
я тебе их поручаю... Видишь, крылья за спиной?”
Так сказал, и нет его,
точно ветром унесло.
Видно, зря беды ждала...
И едва поднять смогла два тяжёлые крыла.

                                                   * * *

                                                                    Анатолию Жигулину
                                                                   
                                                  Тихий вечер, тихий снег,
                                                  Светлая дорога…
                                                  Одинокий человек,
                                                  Не держись порога!

                                                  В даль сомнений поспешай
                                                  Вслед снегам кипучим.
                                                  Одинокая душа
                                                  Всем ветрам попутчик.

                                                  В даль сомнений, где поля
                                                  В ожиданьи строгом.
                                                  Да хранит тебя земля
                                                  И ведёт дорога.

                                            В ТАЙГЕ

                                            В снежных лапах, черных елях
                                            страх таится, ропот спит.
                                            Хрустнет сук – как от шрапнели
                                            что-то из кустов взлетит.

                                            Закружит,  зачертоломит
                                            и затихнет – вдруг, как сгинет,
                                            только ветер ветку клонит,
                                            только ужас ломит спину.

                                            Чур меня! Здесь быть обману,
                                            хоть под елкою усни,
                                            вспыхнут  волчьими зрачками
                                            поселянские огни,

                                            и даёшь такого крену,
                                            что не сыщешься вовек.
                                            Ну,  молись теперь – кто встренет?
                                            Волк ли, черт ли, человек…

                                                 * * *

                                                  Где сплетались тени –
                                                  снег лежит бело,

                                                  шёпоты цветений
                                                  ветром унесло,

                                                  яблоня не дразнит
                                                  зеленью дичка –
                                             
                                                  великопостный праздник,
                                                  холод и тоска.

                                                  Лёд чистописанья
                                                  неслуху-стиху.

                                                  Уголёк страданья
                                                  детскому греху…

                                         УРАЛ

                 Урал! Урал! – тугая тетива                                                                     
                 из Азии нацеленного лука,
                 с Европой непрестанная разлука,
                 безвременье в любые времена.

                 Твой тёмный лес, в глухие небеса
                 растущий самовольною державой,
                 не одолеть ни подвигом, ни славой,
                 а только детской верой в чудеса.

                 Твоих народов самоцветный сход
                 живет-гудёт и от судьбы не рыщет,
                 а по весне в высоких голенищах
                 всё пашет землю, пляшет и поёт.

                 Откуда он слетелся, этот люд,
                 и среди всех – моих родимых горстка?
                 Но женщины, с иголкой и напёрстком,
                 молчат о прошлом и рубахи шьют.

                 И сколько ни гляди – хребты и даль,
                 из года в год цветущие столетья
                 и то, что пуще жизни, пуще смерти –
                 в родных  глазах вселенская печаль.

                                   * * *                           

                                   Сегодня  – то же, что вчера,
                                   и завтра будет, что сегодня,
                                   на все листы календаря
                                   легла задумчивость Господня,

                                   на опустелые поля,
                                   на многоярусные крыши,
                                   на облака, и выше, выше –
                                   откуда не видна земля.

                                   Но ощущением родства
                                   всего со всем полны просторы,
                                   и бесконечным разговором
                                   в аллеях занята листва,

                                   и стаи перелётных птиц
                                   кричат, невидимые глазу,
                                   и жизнь – огромнее, чем разум,
                                   объемлет сердце без границ…

МОРЕ     

На выступы скал посылая удар за ударом,
что прячет оно в недоступных глубинах?
Как много, как мало оно отдавало нам даром,
горбатя свою вековую рабочую спину?

Мы снасти готовим, смоленые доски кроим,
зовём, запрягаем стальные ветра в парусину,
слагаем молитвы – с молитвой по топям морским
летим безоглядно в разверстую настежь пучину.

Не силой на силу, но слабостью наперекор,
но тягой ребёнка, еще не видавшего моря,
без удержу дразним нешуточный этот простор
и спорим с волной, хоть она не участвует в споре.

И, хрупким веслом одолев за волною волну,
мы слышим, как тело гудит каждой жилой и костью,
как будто птенец изнутри пробивает свою скорлупу…
И звёзды стоят под рукой, хоть вычерпывай горстью.

И может быть, рыбы из самых укромных глубин,
поняв, как мы странно близки и по сути плывучи,
придут и откроют подводные тайные кручи,
где вечность живет, как дитя, и не знает седин.

А может быть, волны себя разомкнут до глубин,                                 
горящих в ночи голубыми сквозными огнями,
и мы на зовущий блуждающий свет полетим.
И воды сомкнутся над нами.

0

8

В КРЫМУ

                                     1

                                     По водам Черного пошарили лучом
                                     и спрятались в ночи сторожевые
                                     не псы, но корабли, но боевые
                                     послушники с трезубцем и мечом.
                                     Волна летит вдоль генуэзских стен
                                     и брызгами звенит, смеясь и плача,
                                     бросается на грудь, и счастье – значит
                                     упасть и долго не вставать с колен,
                                     и слушать – плещется…
                                                                              Но море утекло,
                                     беспечное с времен Екатерины,
                                     от берегов российских к Украине
                                     и на сердце разлукою легло –
                                     уже означилось…
                                                                  Теперь не превозмочь
                                     ни моря зов, ни этот сумрак синий
                                     на самых южных рубежах России,
                                     где так тиха украинская ночь.

                                    2

                                    В резной мерцающей глуби ночного сада
                                    роятся ропоты и теплится лампада
                                    луны пред образом сверкающих небес,
                                    растущих надо всем как первозданный лес.
                                    и трепещу я – лист средь листьев сада!
                           
                                                       
                                    3

                                    Море. Небо. Горизонт.
                                    Парусник по горизонту
                                    словно не Эвксинским понтом,
                                    а по ниточке плывет.

                                    Кто-то прядет эту нить
                                    из клубков воды и света!
                                    И с рассвета до рассвета
                                    парусник по ней летит.

                                    То ли с волнами играет
                                    то ли грезит в облаках,
                                    но и ныне, и в веках,
                                    как душа, не умирает.

                                                                                                   

             * * *       

            Зной. Сады. Белёны хатки.
            В небе вечном облака,
            словно новые заплатки
            на линялые бока.

            Южнорусская равнина,
            южнорусская печаль:
            нет ни гомона, ни дыма,
            ни вола, ни пилигрима —
            только выжженная даль.

            Всё летит, пылит дорога
            без начала, без конца
            от порога до порога,
            мимо пашни, мимо Бога,
            мимо милого лица...

СНОВИДЕНИЕ

                                В. Н. Соколову.

...И жутко мне было одной на краю,
когда собирались по душу мою,
звеня ледяными крылами.

И жизнь, что сияла мгновенье назад,
земная, родная, скатилась в закат —
в живое библейское пламя.

И время вернулось в излучину лет,
и бренный язык мой нарушил запрет
на Слово, что было в начале.

И звездного неба коснулась рука,
и даже душа моя стала легка
в своей неизбывной печали.

Но память туманом стояла в глазах,
и я не желала в небесных лугах
свободно витать с облаками.

И плакала горько о бедной земле,
сказать о которой дозволено мне,
но мертвыми только устами.

                                      У МОГИЛЫ АХМАТОВОЙ

                                      Я подошла и рядом села
                                      пока не опустилась мгла.
                                      Завороженная, глядела
                                      туда, где видеть не могла.

                                      Высоко сосны рокотали,
                                      дорога белая вилась,
                                      и знаменитой жёлтой шали
                                      между стволов тускнела вязь.

                                      Какой закат! Ты видишь, Анна?
                                      Пересказать я не берусь.
                                      Так величаво, покаянно,
                                      как ты, не говорила Русь.

                                      Она вокруг тебя – без края,
                                      без  речи  ясной, без границ,
                                      смиренная, глухонемая
                                      упала ниц.

                                      Она без радости, без силы,
                                      без мысли, высказанной вслух…
                                      И лишь великие могилы
                                      питают дух.

                             

                                                * * *

                                                Во сне душа моя рыдала
                                                без утешения, без слёз.
                                                И, безучастная, внимала
                                                ей бездна в мириадах звёзд.

                                                Сверкали полые пространства –
                                                ни отклика, ни теплоты.
                                                И только ветер долгих странствий
                                                сгребал опавшие листы...

                                                Так это – осень? небо? ветер?
                                                ночь? листопада маята?
                                                Или в холодном лунном свете
                                                души и бездны нагота.

         

                                       ПИСЬМА В  ИЕРУСАЛИМ

                                                                     В. Иоффе

                                                 *
         
                                      …ночь высока, превыше гор Синая,
                                      неодолима, словно боль в груди.
                                      С тех пор, как ты уехала, родная,
                                      во всей Москве мне не к кому идти.

                                      Мне некуда и незачем – не скука,
                                      не одиночеством вослед тебе укор,
                                      но тяжесть неподъемная – разлука,
                                      но в пустоту – сердечный разговор.

                                                  *

                                       … в России – осень. Я нищаю с ней
                                       до голого, немеющего быта,
                                       ещё дышу, но каждым днем убита –
                                       судьба дарила, чтоб отнять верней.
                                       И в доме полусумрак, полудрожь,
                                       незрячие и пыльные проёмы
                                       зеркал пугающих.
                                                               Скорей с ума сойдёшь,
                                       чем возвратишь уют и радость дому
                                       покинутому.
                                                            И одна в тиши
                                       всё вью и вью клубок воспоминаний,
                                       где жизнь кипит и пестротою манит.
                                       Но стоит оглядеться – ни души.

                                              *

                                        …всё то же – улица, аптека,
                                        ночь – путь затверженный, один.
                                        И тщетно ищешь человека.
                                        Здесь только журавлиный клин
                                        изгнанников – длиннее века.

                                             *
                                   
          …нет больше слёз, лишь бесконечно жаль
                                      детей и птиц в ненастную погоду.
          Жестокий век сменяет время года –
                                                    о том печаль.


                                       * * *

                                       Тс-с, тише…
                                                   дети спят в Нагорном Карабахе,
                                       ручонки разбросав в неутолимом сне.
                                       Над ними в вышине захлопотали птахи
                                       над свадебным гнездом.
                                                                      И значит, быть весне.

                                       И свежий ветерок, вздувая рубашонки,
                                       защекотал детей от локонов до пят.
                                       И неумолчно мать зовёт из сна ребёнка…
                                       Но – тише – дети спят.

                                       Унявши кулачки, уста сомкнувши прочно,
                                       закрыв глаза на все грядущие века,
                                       спят ангелы пречистые обочин,
                                       спят агнцы Магомета и Христа.

                                       Они уже не встанут – Бог единый
                                       им надевает  скорбные венцы,
                                       пока враждой и скорбью горбят спины
                                       и пули льют их кровные отцы.
                                       

                                                * * *

Все мы агнцы не божьи, но адовы,
возлюбившие терпкость греха.
Словно сок по рукам виноградаря,
кровь течет по рукам Пастуха.

Заходило кровавое брожево...
Боже правый, спаси и прости!
Смерть ли в землю российскую брошена
из Твоей милосердной горсти?

Если — жизнь, то откуда старинная
обречённость грядущих времён:
в этом мире загубят невинного
под круженье зловещих ворон.

                                       * * *

О, Господи, осень!
Погожий денёк для двоих,
бредущих одной бесконечной конечной дорогой
всё мимо и сквозь шелестящих,
                                            летящих,
                                                        убогих

и солнцем последним пронзённых просторов Твоих,

и солнцем последним, слегка веселящим унылость
домов, и скамеек, и сквериков цвета дождей.
Подай же им, Господи, солнца на сырость и сирость,
на зябкую старость, на бедные игры детей.

И дай мне свободу лететь и лететь
безмолвной листвой, устилая безмолвную твердь.

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

1

Рождённая сентябрём,
ты кружишься цветистым листом между деревьями,
изнемогающими под бременем плодов.
Тяжёлые, они падают с ветки и разбиваются.

Но ты легче
напоённых соком земли плодов.
Ты легче ветра –
высоко взлетаешь, играючи опускаешься.

Легковесная, где тебе заподозрить,
что ветер гонит тебя,
а обречённые плоды таят семя
и, разбиваясь, прорастают…

Рождённая осенью,
ты видишь, как обнажается лес,
улетает птица, прячется зверь.
Под проливным дождём
ты одна утешаешь всеми покинутую землю.

Легковесная, где тебе заподозрить,
то всё это – не агония умирающего,
Но отдых роженицы перед новыми схватками…

А ветер гонит тебя, как осенний сор.

2

Если два человека не встретились –
думаю: кем бы они могли стать друг для друга?
Если молнии столкнулись –
Плачу о дереве, оказавшемся посередине.

Во всём боль – в совершённом и упущенном.

Зима не страшит меня глухими снегами –
снег станет влагой, питающей деревья.
Весна не обольщает зеленью листьев –
к концу лета они зачерствеют и опадут.

Во всём боль – разочарованием грозит опыт.

На тысячах дорог заблудился ручеёк детства –
о нём напоминает жажда.
И какие бы источники не насыщали –
нет воды слаще.

Во всём боль – обретая, торопим утрату.

Мечтая о будущем ребёнке –
невольно вспоминаю ушедших близких.
И нет мне утешения –
только при мысли о ребёнке высыхают слёзы.

Няньчу его в сердце своём,
как самую сокровенную надежду.

                                3

                                Здравствуй, провинция детства,
                                вольные пустыри,
                                где босоногие дети –
                                голенастые одуванчики,
                                вчера, сегодня, всегда! –
                                так и норовят
                                увязаться за ветром.

                                Здравствуй, ржавая речка,
                                кисельные берега, –
                                ты течёшь
                                из самого сердца земли,
                                где немногословные отцы и деды
                                вырубают чёрный огонь,
                                чтобы согреть, и дальних, и ближних.
                                Оттого
                                здесь зимы холодные,
                                лица синие от пыли,
                                а речка красная и едкая –

                                так въедается,
                                что никаким душистым мылом
                                не отмыть, не залечить любви
                                к рабочему городу,
                                к молчаливым людям его,
                                добывающим
                                чёрное золото,
                                чёрный хлеб –
                                горючий уголь.

                                Здравствуй, провинция детства!
                                Нас унесло первым ветром,
                                а возвращаемся долго –
                                через
                                каждодневный труд,
                                города и годы,
                                встречи и потери,
                                через египетские пирамиды судьбы –
                                мы возвращаемся к тебе.
             
                                Здравствуй…

                                            ДВОЕ

                                            Уже в лесах начался листьев вычет,
                                            чтоб дать дорогу новому… Дыша
                                            раздорами, вошедшими в обычай,
                                            они ещё пытались удержать
                                            друг друга, горячась, как дети,
                                            и незаметно перешли черту,
                                            когда, до сокровенного раздеты,
                                            увидели друг в друге пустоту. 

       
          * * *     

     
         Что ты плачешь, косы расплетая
         млечные?
         Солонее слёз волна крутая,
         вечная.

         Что влечешься в зыбь горизонталей
         осиянную?
         Не избудешь там свои печали
         покаянные.

         Берег спящий волны не разбудят
         белопенные.
         Ты уйдешь, а в мире всё пребудет
         неизменное.

         Даже тот, который сердце ранил
         безутешное,
         с радостью проснётся утром ранним
         безмятежною...

                                           *  * *
                                                                               

                                           О кто не испытал сердечных ран!
                                           Я говорю и вижу сквозь туман,
                                           в котором тонут голоса и лица,
                                           а в небесах стремительная птица
                                           кричит, и сердце начинает биться
                                           на этот зов из небывалых стран –
                                           но кто не испытал сердечных ран! –
                                           она летит из далека-далёко,
                                           а мне моя печальная дорога
                                           под этим небом, обещавшим Бога,
                                           но только умножающим обман…

                                           О кто не испытал сердечных ран!

0

9

* * *

                                               В чадной завязи дурмана
                                               что обманно, то желанно –
                                               словно в омут, не спеша,
                                               погружается душа.
                                               Здесь оплаканное время
                                               прорастает, словно семя,
                                               наркотическим ростком,
                                               околдованным цветком.
                                               Стали явью грёзы, грёзы,
                                               станут смехом слёзы, слёзы –
                                               боль последняя, усни!
                                               Наркотические бредни,
                                               наркотические сны…

                                               Спи, как в детстве. Сладко спится,
                                               только бойся пробудиться:
                                               всё до нитки отберёт
                                               мир наоборот.

                                               * * *

                                               Гляди, прилетела сорока
                                               трещать в придорожных кустах
                                               о том, что зима недалёко
                                               и холод у всех на устах.

                                               И тучи глухие нависли,
                                               и небо на нас не глядит,
                                               и на расписном коромысле
                                               вода ледяная молчит.

                                               Ну что ж, отгуляла и осень
                                               своё золотое жнивьё!
                                               И сердце усталое просит
                                               забиться в нору, как зверьё.

                                            * * *             

                                            Всё перечувствовать, измыслить
                                            до дыр, до смоляной тоски
                                            я умудрилась – мимо жизни
                                            под паровозные свистки!

                                            И вышло, что голее голи
                                            моя душа, моя беда.
                                            Ещё осталось… –  небо, поле
                                            и родниковая вода.

                                           * * *                         

                                           Офелия, сестра моя певунья,
                                           не стой у края, не дразни реку,
                                           за шагом шаг в стремнину сманит лгунья –
                                           высокая трава на берегу.

                                           Не рви цветов и не вплетай их в кудри,
                                           пойдём домой, Офелия, знобит.
                                           Родишь детей, и пусть судачат куры
                                           о быстротечной девичьей любви.

                                           Жизнь – впереди, и я уже не в силах
                                           всю ночь простоволосой и босой
                                           искать цветы по берегам унылым,
                                           венки плести иззябшею рукой.

                                           О не кори, сестра, я понапрасну
                                           безудержную укрощала кровь.
                                           Вот лили в реке – они прекрасны!
                                           Всё глубже, глубже… глубока любовь.


                                  В РАЗЛУКЕ                               

                                                           
В.
   
                                  Когда медлительный туман
                                  сокроет спящие равнины
                                  и шумнолистые вершины
                                  небесный вспенят океан,

                                  когда  сойдутся сон и явь
                                  и твердь небесная с земною
                                  и, необъятное объяв,
                                  тогда мы встретимся с тобою

                                  среди благословенной тьмы
                                  под неохватным звёздным древом
                                  и там поймём, что это мы –
                                  Адам и Ева,

                                  и что  воловий ход веков
                                  и  бурных судеб  перекрестье –
                                  всё это долгий-долгий зов
                                  и встречи нашей провозвестье,

                                  что в нас начало всех начал
                                  и жажда обретенья рая
                                  в саду, где ласточка, взлетая,
                                  рисует крыльями печаль, –
                 
                                  так я шепчу себе в тоске,
                                  в горячке, мороке, печали…
                                  И ослепительные дали
                                  встают, как замки на песке.

                                         * * *

                                        Вопреки испитой боли,
                                        судьбам нашим вопреки
                                        вновь на смуту и неволю
                                        у твоей замру руки.

                                        Нескончаемая жажда
                                        губ твоих, моей тоски…
                                        О, как были мы однажды
                                        от любви недалеки!

                                             * * *
           
         Мне голос твой снится и снится,
         как будто хрустальные спицы
         всё нижут петлю на петлю,

         которые свыше предела
         сжимают безвольное тело —
         я обморок этот люблю.

         Когда ж от петушьего ора
         все сны разбежались, как воры,
         застигнутые врасплох,

         то в мире и места не стало,
         где б не влекло, не шептало
         голосом вспугнутых снов.

                                                  * * *
                                                       
                                              И нет в творении творца…
                                                                      Ф. Тютчев

                                                      Нет замысла – и нет спасенья.
                                             Мы сироты вовек.
                                             Венец природы – червь творенья:
                                             в житейском море человек –
                                             и гибнущий корабль, и крыса,
                                             бегущая с него.
                                             Неодолимо, низко-низко
                                             влечёт на дно.

                                             Мне непосильно это бремя –
                                             двойная жизнь и смерть вдвойне.
                                             Всесокрушительное время
                                             течёт во мне.

ПАМЯТИ ЕВГЕНИЯ БЛАЖЕЕВСКОГО

                                   
                      И поглядим на мир
                      При медленной луне...

                                                                                                                             
                                    Евг. Блажеевский
                                                                                                                     

1
             
Мы шли по кладбищу печальной вереницей,
на плитах скорбные читая имена.
Деревья маялись, кричали в небе птицы,
и первой зеленью цвела вокруг весна.
Мы шли в молчании среди крестов и звезд,
среди обнов ликующей природы
и горько думали, как быстротечны годы,
под шелест несмолкающий берез.

Тебя он принял, сокровенный Бог,
в земной глуби, в заоблачных высотах.
И, словно пчелы мед сладчайший в соты,
мы слезы принесли на твой порог —
то наша жатва, наша благодать
от всех даров земной мгновенной жизни.
И мы на зов неведомой отчизны
вслед за тобой идем уже — как знать...

                                                2

                               
                                               Слова любви, слова печали
                                               я не смогла тебе сказать.
                                               Нас развели глухие дали,
                                               и на уста легла печать…

                                               Не тяжело душе: разлука –
                                               как сон при медленной луне.
                                               Но чувств невысказанных мука                               
                                                                       
                                               испепеляет сердце мне.


                                        СНЕГОПАД

                                   Туманы тяжкие сошли с небесных гор
                                        давай оставим безнадёжный разговор
     
                                   Вокруг ни щебета ни трепета листа
                                        и только странная на сердце маета
                                   Среди безмолвной беспредельной белизны
                                        мы словно заживо в себе погребены

                                   А снег все падает ликуя и слепя
                                        как на минувшее смотрю я на себя…

                                              ОДИНОЧЕСТВО

                                              Лён скатерти выбелен, соткан
                                              и жаждет пролитья вина.
                                              В огромные тёмные окна
                                              глядит неотрывно луна –

                                              так смотрят в последней печали
                                              на жизни  свершившийся  труд,
                                              уже собираясь отчалить
                                              туда где не сеют, но жнут…

                                              О, эта бессонница окон
                                              и долгих ночей нагота!

                                              Так полно и так одиноко
                                              мной чаша вином налита.

                                                           
         * * *
           
         В дебри слов ушли и не вернулись
         странные попутчики мои,
         не отозвались, не оглянулись.
         Им вослед не пели соловьи.

         Не шумели дерева листами,
         не шептала горестно трава
         там, где воспаленными устами
         воскрешали мёртвые слова.

         Без любви, без жалости, свинцово
         слушал мир в неоновом венце...
         Сказано: в начале было Слово.
         Значит, Слово будет и в конце.             
             

                                                 * * *

                     Сумрак синь. Смутна луна,
                     словно лик у Модильяни.
                     За оградою в бурьяне
                     затаилась тишина.

                     Тени длинные во тьме
                     маются, глухонемые,
                     жизни тайные, иные,
                     объяснить пытаясь мне.

                     Но никак я не пойму
                     эти знаки, эти звуки,
                     этой тайнописи  муки,
                     недоступные уму.

                     Невозможен диалог...
                     Но пронзает откровенье
                     сокровенного мгновенья,
                     что сокрыто между строк.

                                              * * *

                                              Теряет дерево листву,
                                              душа с надеждой расстаётся.
                                              Последней мукой остаётся
                                              лишь ветра свист да сердца стук.

                                              Скрипя уключинами лет
                                              и упирая ветки в небо,
                                              что помнит дерево под снегом,
                                              о том помину нет.

                                              Но здесь опора и приют
                                              душе – зазимовавшей птице.
                                              А снег валится и валится,
                                              и на снега – снега падут.

                                              Пустыней станет белый свет,
                                              и жизнь угаснет под сугробом,
                                              но дерево предстанет Богом,
                                              которого, казалось, нет.

                                              Когда к стволу его прильнёт
                                              печали ласточка слепая,
                                              она услышит, замирая –
                                              в нём завязь робкая живёт.

                               
* * *                     

До корчи стволов, до звенящего стона в груди
насквозь пробирает, и крутит, и жжёт непогода.
Уйти в воротник и твердить, что зима без исхода
до первой проталины – только на ночь впереди.

Найти в тростниках ледяную пастушью свирель
и в ней отдышать мотыльковые верхние ноты,
где бьются сосульки и шлёпают мокрые боты
из детской забавы с наивным названьем Апрель.

И вот, торопясь из оттаявшей лёгкой гортани,
сквозь зыбкие тени лилейной сквозя белизной,
рождается звук… но дыханьем серебряным тает
в протяжной пустыне, дымящейся над головой.

Свирель безголоса, всё туже свиваются тени,
и дым угадав в загустевшем свинцовом снегу,
лечу, задыхаясь, по черным высоким ступеням.
Я больше уже не могу, не могу, не могу!


                                  ВЕСНА

                                   1

                                   Брожение снегов и смутный гул желаний,
                                   эмалевых небес святая простота.
                                   В безбрежности полей, как в залах
                                                                                 ожиданий,
                                   блаженная угрелась пустота.

                                   Вокруг ещё зима, но лёд на речке тонок,
                                   нагие дерева готовятся цвести,
                                   и солнце в облаках играет, как ребёнок.
                                   И смертную тоску прошу я: «Отпусти!»

                                    2
       

                                   Новорождённая трава –
                                   тонка, нежна и длиннонога,
                                   залепетала у порога
                                   и разбудила дерева.

                                   И тут же бабочки, шмели
                                   слетелись поглядеть на чудо,
                                   явившееся из-под спуда
                                   истосковавшейся земли.

                                   И сколько хватит глаз – окрест
                                   по пустырям и по откосам
                                   наивный и простоволосый
                                   шумит зелёный благовест.

                                   3

                                   Цветенья белого садов
                                   ещё белее сад небесный,
                                   и бредят соловьиной песней
                                   верхи дерев и облаков.

                                   Благоуханная сирень
                                   вплетает длинные свирели
                                   в свои резные акварели
                                   и ходит в шляпках набекрень.
       
                                   И ель в зелёных кружевах,
                                   в  дымах серебряных берёзы…
                                   Повсюду солнце, ливни, грозы,
                                   и белки пляшут на ветвях.

                                   И странно мне собою быть,
                                   когда вокруг весна в полёте,
                                   смятенье, пенье и в заботе
                                   одной-единственной – любить! 
                                 

                                          ПАСХА

                                          И с первым полуночным звоном
                                          под куполом звёзды зажглись,
                                          где облака дивная крона
                                          растёт в невозможную высь.

                                          А следом и ветры, и хоры
                                          свои вознесли голоса
                                          в живые объятья простора,
                                          в тоскующие небеса.

                                          И толпы в едином дыханье,
                                          и свечи, разящие тьму…
                                          Но кто я одна в мирозданье,
                                          и слёзы мои почему?

                                          Быть может, среди ликованья
                                          здесь каждый душой ощутил
                                          прощение и целованье,
                                          и тяжесть божественных крыл…

0


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » Поэзия » Сны и птицы. Людмила Абаева