ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » События и анонсы » Материалы Конференции "Вневизм и диалог с восточной традицией" - 2013

Материалы Конференции "Вневизм и диалог с восточной традицией" - 2013

Сообщений 1 страница 13 из 13


Материалы Конференции "Вневизм и диалог с восточной традицией" - 2013

Поэт Александр Гущин



Marjan Ferdowsi         
M.A. in Persian Language and Literature,
Alzahra University                                   

Mysticism and Beyond (Metaphysics) in “Her I” (Её я) novel By Reza Amir Hani (Реза Амир-Хани)

Reza Amirkhani  is  one  of  the  current  time  novelists  of  Iran.  His novel “Her Me” is his third book and according to some critiques, also his best book. This novel has been translated into Russian  by  the  Russian  Foundation  of  Islamic     Studies and the cooperation of Veche Publication. The novel is the biography of a person named Ali Fattah, starting  from  his childhood to the time of  his     death  and  his  pure  love for the  daughter  of  his  family’s maid,  Mahtab.  In  his passion,  Ali  enjoys  the  personal  guidance  of  a  man, Morshed (Dervish) Mostafa  to  take the  path of  love.  Morshed  Mostafa  who seemingly  has     knowledge of the beyond and has Ali’s entire life pictured in his mind clearly rom  the  beginning  to  the  end, uses  his  mystic  way  of  life  and  guides Ali  to experience  a pious  and  mystic  love.  Ali  withdraws  from  marrying  Mahtab while  he  is  not  certain  of  the  purity  of  his  love.  Ultimately,  Ali and  Mahtab both  die  without  having  a  chance  to  enjoy  the  company  of  each  other  and depart the world to join in the afterlife world. 
  The most important theme and context of this novel is a mystic love that buds, grows and flourishes from the layers of a totally human and materialistic life. The hero is a person like any other persons with all the weak and strong points that lift him from  below  to  the  top.  The  love  that  flourishes  in  this  novel  is  beyond the boundaries of physic and body. It is a love that gives fruit with the belief  “any  person  who  falls  in love becomes  pure, any person who  becomes pure will die as a martyr”. Love in “Her Me” is in fact an interpretation of the famous narration, “A person who dies with pure love is truly died as a martyr.” Although this love does not end to a union in this world, it helps the lovers to grow and ascend to perfection. Ali Fattah is in love  with  Mahtab,  their love continues to fifty years and ultimately, it reaches to a strange union, a beyond physical world unity. 

The metaphysical events and experiences beyond physical world are mixed and     overlapped with mystic, gnostic and religious elements in various features and shown in different shapes in this novel. The context of mysticism and religion, that  follow  the  context  of  love,  are  two main  elements that  encompass  theevents of the novel and give a supernatural and metaphysical  dimensions and it is  through those  two contexts and notes  that  the  characters, their  actions and events of the story are told and proceed.
Fattah’s dream in  “Chapter two, I” when he goes to Kerbela (the sacred land     for Moslem) for the seventh time, and his visiting a bright Seyed (descendants     of  Prophet  Mohammad’s  daughter)  who  warns  him  about  improper  deals  and     transactions in his business life are among those parts.  The fact that exactly in the “seventh” trip (as seven is a blessed number) in the land of Kerbela (as the sacred  land)  a  bright  Seyed  warns  Fattah  from  stepping  into  a  suspicious     transactions, and the fact that several years later, the same Bright Seyed is seen by Fattah in his  dream and this time, he rejoices him with good news, are  all  the  pretexts  of  entering  into  a  super  natural  and  beyond  world. It  was  in  the     second  dream  of  Haj  Fattah  that  Mahtab  is  born,  the  same  Mahtab  who  is supposed to be loved by Ali and by perceiving that love, Ali, the main hero of the novel, achieves perfection. (Pp 36 - 37). 
The ignition of Ali’s love is an event. Mahtab falls into the pool, it is the same  pool that Ali had fallen into it the same morning.     “Maryam  looked  at  Mom  with  sadness,  thought  for  a  short  time  and  enthusiastically said: - Then, who can give you news that it was not the master, your son who jumped into the pool? There was another one to!     Ali and Mom both asked simultaneously:    -Who?!     - Didn’t Nanny tell  you?! Mahtab….she said that she was running away from nanny when she fell into the pool! And she was right too. I touched her head; her long brown hair was still wet. She’s just seen… It was right there when Ali     felt that burn at the bottom of his heart.” (Pp119-120) 
Once  again,  application  of  number  “seven”  when  the  first  sparks of love  is ignited in  the heart of  li. It  is the  description  of  the  seven-year  old  Mahtab and  Ali,  “It  was  there,  for  the  first  time  when  he  felt  that    the  bottom  of  his heart was burning….  He sat down and  murmured to himself quietly: Mahtab. The  bottom  of  his  heart  shook  again. He  urmured  again,  his  heart  shook again. He thought a lot to see why Mahtab had fallen into the pool; because, he, himself  had  fallen in the  pool just  the  same  day.” (Page 120)  And, it  is how love starts for the very young Ali, as Mahtab turns seven and they both fall in  the pool. The event that both the coincidence and similarity become a mystery for the young Ali.   

  Another example could be seen in the presence of “Seven blinds” in the novel. Again, selecting number seven which is a note to the existence of a good and righteous person as  well  as  the  index  of  a  positive  use  in  the novel,  seven     blinds,  are  seven  people  who earn  their  bread by  begging. They  are  seven seemingly  blind that have no eyes on their heads but their vision comes from     deep of heart and they can see anything. The first encounter was when Maryam     was passing in front of them and one of the blinds calls him “sister” and that it surprised Maryam  as in what way they knew she was a girl despite not being  able to see her (page 41) and there are the same seven blinds that took revenge     on  behalf  of  Maryam  when the policeman  Ezzati  removed her  scarf  by  force     and those blind beggars killed the guard for that insult. (Page 336) 
  The non-physical and weird presence of the seven blinds and their functions in     the novel could  be  seen  in  other  places and  in  the  irregular  and  imaginary      spaces. In  the  chapter  “three, she”,   when  Ali  Fattah  talks  about  passing,  and     the  passage  of  Karim  Roud,  Passage  of  Gholi  and  Passage  of  Asheghan     (lovers), until he reaches to the Passage of God in Paris and a small church in     his view “The God in this church was somehow like our own God in our own     Qandi Mosque”  (page  133). A  church  that  strongly persuades    him  to  do  his     prayers there and ultimately, one day, perplexed by Mahtab’s love, he goes to     the priest for  confession,  arguing,  “It  was  the  passage  of  God.  God’s  passage     could be anywhere.” (Page 138)

It was in the same passage that the picture of  the  priest and Dervish Mostafa become  one.  The  voice  is  the  masculine  and     ringing tones of the priest, though the face is the face of Dervish Mostafa and     his  words are  the  words  of  Dervish Mostafa.  Then, Dervish  Mostafa or  the     priest kisses Ali’s hands and puts the entire money of the charity box in Ali’s     hands that, “Justice  is  this….if  the  evil  doer  is  charged, and  then it  is reasonable to pay to the righteous ones…” (Page 140). And Ali is a lover who     suffers greatly and efforts to save his love from impurities and therefore, he is worthy of receiving rewards instead of punishment for his confession, because, he is in love and he is pious. And it  is in  the  moment  of  Ali’s  leaving  the     church that he sees the seven blinds. They had already reached Paris and he has no idea if they have reached him or he has reached them. “After all these years,     since  1933  to  1954…from  Passage of  God  (in  Iran)  to God’s  passage (in     France)”  (Page 141). And, Ali proceeds to give the money put in his hand by the priest to the seven blinds. They say to Ali that they plan to go around the     world in same way and to answer Ali who wants to know that what their plan     to pass the oceans and gulfs are, they tell the story of Shams (Shams-i-Tabrīzī     or  Shams  al-Din  Mohammad  was  a  Persian  Muslim,  who  is  credited  as  the     spiritual  instructor  of  Mewlānā) and Mewlānā (Mewlānā  Jalāl  ad-Dīn     Muhammad Balkhi also known as Rumi, who was a 13th-century Persian poet,     jurist,  theologian,  and  Sufi mystic).  Shams  who  would  cry  out  “With  Ali’s     Help” (kind  of  invocation of  God  and getting  help  to  get  over  difficulties) to     walk on the water and Mewlānā who followed Shams as his tutor and by crying     out “With Shams’  Help”  walks  on  the  water.  Now,  the seven  blinds  say  their   own prayers and this is how they go around the world and pass problems and difficulties in their way (Page 145). 

  Recollection by heart and tongue, and performing impossible work by its help is an element  which  appears  a completely justified  and  logical feature in  the mystic and metaphysics atmosphere and the seven blinds of Amirkhani’s novel     use this very mystic way to find their ways in the universe; although they have     no eye sights and are not able to see but they can see better than everyone else. Nevertheless, among these icons, the character of Dervish Mostafa is much unconventional and extraterrestrial  in functions  than  others.  First,  Dervish Mostafa,  that  seems  to  have  knowledge  of  hidden  things  and  is  aware  of  all secrets, knows  the  story  of  Ali’s  life  from  the  beginning  to  the  end  and  it  is     Dervish  Mostafa  who  from the very  beginning notices  and  understands  the     sparks  of  Ali’s  love  to  Mahtab,  to  his  bias  in  the  path  of  love  and end  of his life, and Dervish stands beside him, guides him and accompanies him.     The first person who by looking at Ali’s eyes reads his mind and heart and sees love there, is Dervish Mostafa. The evening of the same day when Ali feels the     vibration of love in all his being, it is Dervish Mostafa that by looking at Ali’s     eyes finds out about his secret and at once addresses him, “The only building that becomes stronger if it shakes is heart!  Man’s heart must be crushed until     its  juice  could  come  out…And  perhaps,  the  juice  is  desirable,  isn’t  it?... He then  pats  Ali  on  his  head  and  said, “Bless…. May  God  accept  it…the  lover who had not still washed himself from physical temptation of love,  certainly, he is in love and his breathe is bliss….” (Page 122) 

In  chapter  “Eleven,  I”  it  is  Dervish  that  after  Mahtab’s  departure  and  Ali’s     seeking  isolation  in  the  mosque,  starts  talking  to  Ali  and  warns  him  from  the     way he had taken in the path of love and takes Ali to his house to “destroy the     house  of  his  heart”.  In  that  same  house, Dervish  puts  the    biography  book  of     Ali which  the words are still wet with inks and is being written in Ali’s hands     and asks him to read and remember that  years ago, in the brick bake furnace,    the  letters    “Ali”  and  “Ma” meaning  Ali  and  Mahtab had  appeared  on  two     unbaked breaks and it is Dervish that  clarifies for Ali why he could not make     union with Mahtab. Because at the same time,  the maker had already taken his     brick and had put it farther than Mahtab’s bricks; and because Ali still did not     love Mahtab for Mahtab; therefore, his love was not yet free from impurities.     

“When can I reunite with her? Today, she is in the other side of the world….   -World  does  not  have  the  other  side.  The  easts  and  wests  are  on  each  other. God is way smaller than these words…Reaching Mahtab needs time, not place.     - When?!      -Whenever you see that you love Mahtab because of Mahtab, then you can be one with her. Then I will certainly give you that news.” (Page 486)
And when the time comes, Dervish does give him the news. Around fifty years later, one night Dervish goes to Ali and breaks the news that the day after, Ali  will  marry  Mahtab. It  is  in  the  same  day  that  Mahtab  is  killed  in  air  raid  and     leaves the world as a martyr, because “Mahtab did not stop loving Ali all her     life, and she kept  her chastity  all  her  life  and  then  died…and she died as a martyr… [A person who is in love with chastity and dies pious has truly died as a martyr.] (Page 495) 

  However, Dervish Mostafa’s presence does not end here. His supernatural and unnatural presence in the wedding ceremony of Hany and Helia (Pages 401 and 402) is already seen and in the midst of astonishment of all guests who thought     he  must  have  died  years  ago,  because  of  Ali  Fattah’s  desire  and  request, Dervish comes and pronounces marriage oration.  Also, Dervish’s appearance     in Martyrs’ Plot in the cemetery in the sudden and unanticipated burial of Ali     Fattah and  preventing others  from  taking disinterment  acts as  Dervish  did     believe that  Ali Fattah  “deserved  to  be  buried  in  the  Martyrs  Plot”  for… [A person who is in love with chastity and dies pious has truly died as a martyr.]     (Pages 527 and 528). This is the last presence of Dervish Msotafa in the novel, where even the main character of the novel has died and it is certainly expected     that he (Dervish) had already died years ago; nonetheless, he comes for saying farewell  to  his  pupil, Ali  Fattah, a  lover who  was  searching  for  true  love  all over his life, even after his death.
Of other miracles  shown by Dervish  Mostafa  and  his  mystic and  gnostic seeking of truth, one may outline the followings:       - His  foretell  of  Karim’s  death  (Chapter  three  of“I”)…When Karim  was swearing  the  Qajar  dynasty  and when  Dervish was  passing  and  Karim did not give  him  way and disrespected  him…”Dervish  Msotafa  patted Karim on shoulder and said, first, a person who does not show manner is certainly a rude person,  second,  it  will  be puzzling if  a  person  with  no manner could reach his old age.” And Karim is killed in  young age by  the stabs of a Qajar dagger.  (Page116) 
- (Chapter five of I): The funeral of Fattah’s son and a snake that was near the  stairs  during  the  funeral  dinner  and    distributing  foods  among participant and the fact that nobody had noticed the snake until Dervish warns  Fattah  of  the  danger  of  the  snake  and  its  presence  there.  (Pages  235 and 236).   
Apart  from  those  cases,  the  foretell  of  Fattah’s  death  by himself  is another  interesting example  of  the supernatural  and  metaphysics  events.  When  Hany     and Helia rush to Fattah’s cemetery to say that they have buried Ali by mistake     (in wrong grave), they see there many families who were mourning over Ali’s     grave.  They  were  those whom  Fattah had  financially  supported  each  month     and in his last aids, he had sent them a note to go to his funeral the day after.  (520-524)   
  In  the  same  grave,  there  are  some  miraculous phenomena that  appear  in  the funerals  of  War  martyrs; the  phenomena that  could  not  be  explained  in any     scientific terms or rational arguments.   
Hany and Helia who have gone to Behesht Zahra cemetery to identify the corps     of  an  unknown  martyr  noticed that  the  corpse  is  still  new  despite ten  years     passing  from  the  war with  the  minor  effects  of  decay  signs  when  the  corpse     was removed from war zones and being kept in the morgue.  (Page 514).   
  - “You should do your work scientifically. - Science  is  worthless  here!!  There  have  brought  martyrs  whose  bones must     have been turned to dust to now, but he still has his saliva in his mouth. There is another one who rose in the morgue stretcher and twisted his arms around his father Come and check, it  is right here  and you say that I  must do  scientific work?!! Tell me which one of these is remotely explainable by science?” (Page     525) 
  As  mentioned  before,  the  main  theme  of  the  novel  “Her  Me”  is a  love which context is religious and mystic atmosphere. The supernatural and metaphysical elements have colorful  presence  in each  point  of  this  novel.  Essentially,  in order to allow Ali Fattah, the main character of the novel, ascend from physical and  human love  and  experience  love  beyond  the  boundaries  of  body  and physique, he needs an association of some kind of belief and thought that could justify his passage through those phases. The mystic and somehow supernatural belief  that  appears  in  each  point  of  this  novel  provides  the  passage  that  takes  the physical and materialistic love into a heavenly and mystic love.
The  presence of a character such as Dervish Msotafa  and  his mystic and gnostic school of  thought is greatly effective  in  inducing  this  mystic  and supernatural belief. In addition, the existence of religious beliefs and ideology in Fattah’s family is another element that provides a suitable ground for those changes- materialistic love to mystic  love. Ali,  who is raised  in a religious family through religious  beliefs and learning, has the potential to accompany Dervish Msotafa and experience the real and true love from that background.

     The  major  context  of  the  author  in  developing  this  novel  is a true  love  that     remains  strong  and  powerful  despite  the  misleading  affairs  and  physical features  and  desires.  The  person  who  keeps  such  love  in  heart  has  the  same     rank  as  a  martyr  who  is  killed  in  the  war  front.  The  true  lovers  are  the  living     martyrs, as Ali and Mahtab were.   

Amir Hani, Reza (2007), Her I, 14th Vol. Tehran, Soureh Mehr         

Мистика и Вне (Метафизика) в “Her I” (Её я) роман Реза Амир Хани (Реза Амир-Хани)

Реза Амир-Хани. Её я / Пер. с фарси А.П. Андрюшкина. – М.: ООО «Садра», ООО «Издательство «Вече», 2013. – 464 с. – (Иранский бестселлер).

Марьян Фердоуси

Магнистр искусств в области персидского языка и литературы, университет Alzahra

Перевод с английского

Реза Амир-Хани - один из известных современных романистов Ирана. Роман «Её Я» - его третья книга, и согласно критическим отзывам, лучшее произведение. Этот роман был  переведен на русский язык Александром Андрюшкиным и выпущен под эгидой российского Фонда  исследований исламской литературы издательством «Вече». Роман – биография человека по имени Али Фаттах, начиная с детства до времени его смерти, он о чистой любви героя к дочери горничной его семьи Махтаб. Али испытывает сильную страсть к наставлениям дервиша Мустафы, который ведёт его по пути любви. Дервиш Мустафа обладает знаниями, полученными извне, и в его сознании ясно предстает мистический образ всей жизни, которого он проводит через испытания мистической божественной любви. Не будучи уверен в чистоте своей любви, Али избегает бракосочетания с Махтаб. В конечном итоге Али и Махтаб умирают, не имея шанса разделить полноту чувств друг к другу и отбывают из мира для участия в послесмертном бытии.

Самая важная тема и контекст этого романа - мистическая любовь, которая расцветает, растёт и процветает в слоях человеческой и материалистической жизни. Герой – такой же человек, как и любые другие люди, со всеми своими слабыми и сильными сторонами, которые ведут его от подножия к вершине. Любовь, цветущая в  романе, вне границ материи и плоти. Это любовь, плодоносящая с верой в то, что «любой человек , который   влюбляется , становится чистым, любой человек , который становится чистым, умрёт как мученик». Любовь в «Её я» является фактически интерпретацией известного изречения: «Кого любишь, воздержись от того, и умри, как шахид!» Подобная любовь не заканчивается в этом мире, она помогает влюблённым вырасти и подниматься к совершенству. Али  Фаттах  любит  Махтаб, их любовь продолжается в течение пятидесяти лет и, в конечном счете, их странный на первый взгляд союз обретается вне единства материального мира. Метафизические события по ту сторону материального мира переплетаются с мистическими, религиозными и гностическими элементами в различных проявлениях и показаны в романе в различных формах.  Контекст мистики и религии следует за контекстом любви, эти два главных элемента, которые охватывают события романа и вносят сверхъестественное и метафизическое измерения, в которых развивается история в романе.

Мечта Фаттаха раскрывается в главе «2. Я», когда он отправляется в Кербелу (священную землю для мусульман) в седьмой раз и посещает Священномудрого Сейеда (потомка  рода пророка Мухаммеда), который предупреждает его о неподходящих деловых соглашениях. Фактически это  «седьмая» поездка (семь как счастливое число) на землю Кербелы (священную землю), где имам Сейед предупреждает Фаттаха от заключения  подозрительной сделки, и через несколько лет спустя, тот же самый Священномудрый Сейед встречает Фаттаха в его мечте, и на сей раз он радует его с хорошими новостями, раскрывая предлог его вступления  в сверхчувственный потусторонний мир. Во второй мечте Али Фаттаха рождается Махтаб,  та  же Махтаб , который предназначено стать возлюбленной Али, и чувствуя к ней любовь, главный герой достигает совершенства.   Воспламенение этой любви Али - случай. Махтаб падает в бассейн, в который Али попал в то же самое утро.
«Марьям  пристально посмотрел на мать и задумалась. Потом вспомнила:
- Кстати, никто вам ещё не сообщил новость, что господин наследник был не единственным, кто прыгнул сегодня в бассейн? Был ещё один человек…
Али и мама в один голос спросили:
- Кто?!
- Нани не рассказывала?! Махтаб!  Смеётся и говорит своими чувственными губками: дескать, уворачивалась от Нани и бухнулась в бассейн. И это правда: я потрогала её длинные каштановые волосы – влажные! А ведь ей только семь лет…
И в этот миг Али первый раз в жизни почувствовал, как у него ёкнуло сердце».
Еще раз автором применена цифра «семь», когда искры первой любви зажглись Али, когда он услышал описание семилетней Махтаб:
«Это было там, впервые когда он чувствовал что основание его сердце жгло. Он сел и бормотал себе: «“Махтаб” - и сердце вновь так же ёкнуло. Снова произнесёт имя – и снова сердечный трепет. Он не мог понять, почему она упала в бассейн. Ведь он тоже упал в бассейн в этот день».
Любовь зажглась для Али и Махтаб, оба они под властью числа семь, и оба падают в бассейн. Случайное происшествие обретает в сознании Али мистический смысл. Другой пример мог быть замечен в присутствии «семи слепых» в романе.
Иной пример использования числа в присутствии «семи слепых» в романе. Семёрка  – знак существования добра и справедливости который является примечанием к существованию пользы и справедливый человек - это  индекс   положительного использования в романе числа семь: семеро слепеньких, семь человек, которые зарабатывают на хлеб, попрошайничая. Семь похожиз друг на друга слепых, у которых нет глаз, но видение прибывает из глубин сердец сердца и они видят очень многое. Первая встреча произошла с ними, когда Марьям проходила перед калеками, и одни из слепых назвал её «сестрой», что крайне удивило Марьям: как, каким образом они узнали, что она была девочкой, несмотря на то, что не были способными видеть её? Они - те же самые семь слепцов, которые совершили месть за Марьям, когда полицейский Эззати сорвал с неё платок и семеро слепых убили полицейского за то оскорбление.

Нефизическое и странное присутствие семи слепых и их функций в романе присутствует в других главах романа,  где говорится о воображаемых местах. В  главе «3. Она»,  когда  Али Фаттаха говорит о прохождении через квартал  Карима, квартал Коли и квартал Влюблённых, пока он не достигнет Божьего Квартала в Париже и небольшой церкви перед его взором: «Но эта церковь – Аллах свидетель – чем-то похожа на Сахарную мечеть в нашем переулке. Поэтому мне так спокойно здесь».
Церковь побуждает его совершить в ней молитвы, и в конечном счете, однажды, озадаченный любовью Махтаб, он идет к священнику для исповеди, споря с собой, «Но это был Божий квартал.  А квартал Бога может быть где угодно».
В этой картине слились воедино священник и дервиш мустафа. Голос священника -  мужской и звенящий, хотя лицо - лицо дервиша Мустафы и его слова - слова дервиша Мустафы. Затем дервиш Мустафа или священник целует руки Али и помещает в неё монеты милосердия, сжимая руки Али, который осознаёт: «Вот что такое справедливость. Если берут деньги с грешников, то обязательно должны отдавать их праведникам…». Али – подлинно любящий, и этом жесте священника - стремление спасти его любовь от наносного, и поэтому Али достоин получить вознаграждений вместо наказания за его признание, потому что он  любит, и он набожный. Оставляя церковь, Али снова замечает семь слепых. Они уже достигли Парижа, и героя посещает идея, они ли настигли его или он достиг их. «После всех этих лет, с 1933 - 1954… от квартала Бога в Иране к кварталу Бога во Франции». И Али вкладывает все монеты в ладони семи слепых.  Они говорят Али, что планируют обойти вокруг мир тем же самым способом и доверяют Али свой план, как перейти океаны и проливы. Они поведали историю, случившуюся с  Шамсой ат-Табризом и Моуляви – философом-суфием, мистиком и богословом, известным как персоязычный поэт Джелаладдин Руми. Шамс  ходил по воде, приводя в изумление Моуляви. Однажды он попросил Шамса взять его с собой. Тот разрешил и просил восклицать для него: «О, Шамс!», а сам безостановочно повторял: «О, Али заступник!» - так же, как восклицал теперь дервиш Мустафа. Теперь семеро слепых творят собственные молитвы, обходя земной шар и решая в пути человеческие проблемы.
Воспоминание через память и язык, и выполнение невозможного с их помощью – вот элемент романа, который является полностью оправданной логической особенностью в атмосфере мистики и метафизики образа «семи слепых» романа Амир-Хани, используя то самый мистический способ отыскать их путь во вселенной: хотя они не обладают зрением, как обычные люди, они могут проницать очень глубоко за покров вещей, что недоступно зрячим.

Однако, среди этих символов, функция характера дервиша Мустафы очень нетрадиционная и внеземная, что отличает его от других. Во-первых, дервиш Мустафа, у которого, кажется, есть знание скрытых вещей и он ведает тайны окружающих, знает  историю жизни Али от начала до конца, дервиш Мустафа с их появления замечает и понимает  искры любви Али  к Махтаб, его уклону на пути к любви и концу его жизни, и дервиш направляет, ведёт его и охраняет в пути.
Первый человек, который посмотрел в глаза Али и прочёл его мысли и сердце и увидел там любовь, был дервиш Мустафа. Вечером того же самого дня, когда Али чувствует вибрации любви во всем его существе, дервиш Мустафа глядит в глаза Али узнаёт о его тайне и сразу обращается к нему:
«Единственное в мире, что чем больше дрожит, тем крепче становится, - это сердце.
Сердце человеческое! Выжимай его, пока сок не пойдёт… А сок его ведь ой как сладок?..
Дервиш простёр руку к голове Али и произнёс:
- Благословение! Принимающий Аллаха… Возлюбленный, что ещё не совершил омовения, он по-настоящему любит…»
В главе «11. Я» дервиш после отъезда Махтаб  и нахлынувшего на Али одиночества
разговаривает с Али и предупреждает его от взятой в путь любви и отсылает Али в свой дом, чтобы «разрушить дом  его сердца». В том же самом доме Дервиш помещает книгу судьбы Али, где слова всё еще влажные, они пишутся чернилами рукой Али.
Дервиш просит, чтобы он прочитал и вспомнил, что несколько лет назад, необожжённые кирпичи где были письмена «Али»  и «МА», имеющая в виду Али и Махтаб, были положены порознь. Так Дервиш разъяснял для Али, почему он не смог создать союз с Махтаб. Поскольку в то время производитель уже взял кирпич Али и поместил его дальше, чем кирпичи Махтаб; и потому что Али все еще не Махтаб за ради неё самой, поэтому что его любовь еще не была лишена примесей.
«Когда же я с ней соединюсь? Ведь она за тридевять земель…
- Стольких земель нет на планете. Запад от Востока не так уж далёк. Твоя встреча с Махтаб – вопрос времени, а не расстояния.
- Так когда?
- Тогда, когда ты почувствуешь, что любишь Махтаб только ради неё самой… Тогда и соединись с ней! Тогда я сам обязательно дам тебе знать».

И когда время настаёт, дервиш действительно приходит к Али с вестью. Приблизительно через пятьдесят лет, однажды ночью дервиш идет к Али и сообщает, что на следующий день Али женится на Махтаб. Именно в тот же самый день  Махтаб убит при воздушном налете и оставляет мир как мученик, потому что «Махтаб всю жизнь любила, всю жизнь была чиста,  и вот погибла… Погибла мученической смертью… “Кого любишь, воздержись от того и умри как шахид…”»
Однако, мистическое присутствие Дервиша Мустафы не исчерпывается. Он сверхъестественно и внефизически присутствует на свадебной церемонии Хани и Халии, и уже замечен посреди удивления всех гостей, которые полагали, что
он, должно быть, умер несколько лет назад, но по желанию и просьбе Али Фаттаха,
дервиш появляется и произносит благословляющую речь на бракосочетании.
Кроме того, дервиш появляется на кладбище на внезапных и непредвиденных похоронах Али Фаттаха и препятствует его эксгумации  другие  брать действия эксгумации, поскольку дервиш полагал, что действительно Али Фаттах «завещал похоронить себя на участке шахидов и заслужил этого, исповедуя: “Кого любишь, воздержись от того и умри как шахид…”» Это - последнее присутствие Дервиша Мустафы в романе, где даже главный герой романа умер прежде него; тем не менее, он приезжает для того, чтобы сказать слова прощания своему ученик, Али Фаттаху, который любил и искал подлинную любвоь всю жизнь и продолжает искать после смерти.  Из других чудес, показанных дервишем Мустафой, его мистическим и гностическим поиском правды, можно обрисовать в общих чертах следующие:
Его предсказывать смерти Карима  («3. Я»). Ккогда Карим, кляня династию
Каджаров, не уступил дороги дервишу и отнесся непочтительно к нему:
«Дервиш Мустафа похлопал Карима по плечу и сказал:
- Во-первых, тот, кто невоспитан, явно не получил воспитания. Во-вторых, если невоспитанный не оживает до старости, сие удивительно…»
Поэтому Карим убит в молодом возрасте ударами кинжалов Каджаров.
«5. Я»: Похороны сына Фаттаха, когда змея появляется рядом с лестницей во время  поминального обеда и раздачи продуктов участникам похорон, никто не заметил змею, пока дервиша не предупредил Фаттаха об опасности её близкого присутствия.   

Кроме этих случаев, а также предсказания собственной  смерти  Фаттахом, есть другой
интересный пример сверхъестественных и метафизических событий. Когда Хани
и Халия мчатся к могиле Фаттаха, чтобы объвяить, что они похоронили Али по ошибке
(в неправильной могиле), они видят там немало семей, скорбящих у могилы Али. Они были теми, которых Фаттах поддерживал финансово каждый месяц и вместе с последним пособием, он отправил им сообщение, чтобы они пришли на его похороны на следующий день.
В подобной же могиле происходят удивительные явления, которые происходят
при похоронах воинов мучеников; явления, которые  не могли быть объяснены ни
научными терминами либо рационалистическими аргументы. Хани и Халия, которые пришли в крематорий кладбища Баге-Туги, чтобы идентифицировать тело
неизвестного мученика, замечают, что труп его все ещё свежиё, несмотря на десять лет
со времён войны, с  незначительными знаками распада, возникшими в в ту пору, когда убитый был перемещён из района боевых действий в морг.
« - А почём кило науки? Привозят шахида, которого нужно придать земле, а у него слюна во рту. А другой поднимается прямо с обмывочного топчана и обнимает собственного отца. – Обмывальщик подтвердил этот случай. – У нас даже есть фотографии! А вы говорите, по науке работать! Какая наука этому объяснение даст?»
Как упомянуто выше, главной темой романа «Её я» является любовь в контексте религиозной и мистической атмосферы. Сверхъестественное и метафизическое
в элементах красочно присутствует в каждом пункте романа.
По существу, этот порядок позволил Али Фаттаху, главному герою романа, восстать
от физической человеческая любовь к опыту любви за пределами границ тела и
физического мира, он нуждался в ассоциации некоторых частей веры и полагал, что это может оправдать его прохождение через определённые фазы.

Мистическая и сверхъестественная вера, которая появляется в каждом пункте  этого романа, обеспечивает  узкий путь, который устремляет и обращает физическую и материалистическая любовь – в любовь небесную и мистическую.
Присутствие такого характера, как  дервиш Мустафа и его мистическая и
гностическая философская школа очень эффективны при стимулировании веры в мистическое и сверхъестественное вера.
Кроме того, существование религиозного верования и идеологии в семье Фаттаха ещё один элемент, который обеспечивает подходящее основание для трансформации личности от   материалистической любви - мистической. Али, воспитанный в  религиозной семье через религиозные верования и обучение, имеет потенциал, чтобы сопровождать дервиш Мустафу и опыт настоящей и истинной любовь от тех же корней.
Главный содержанием, которое предаёт автор в развитии романа, является подлинная  любовь, остающаяся непреклонной и мощной, несмотря на вводящие в заблуждение страсти и физическое влечение. Человек, который вмещает такую любовь в сердце, занимает то же место, что и мученик, убитый в бою.  Истинные возлюбленные – мученики, какими являются Али и Махтаб.

Реза Амир-Хани, (2007), «Её я», 14-ое издание. Тегеран, Soureh Mehr


Материалы Конференции "Вневизм и диалог с восточной традицией" - 2013




Письмо основателю Вневизма Алексею Филимонову

Юрий Андрийчук (Москва)
Поэт, драматург, выпускник Литературного института.

Дорогой Алексей.
Я полистал интернет и убедился в том, что направление, созданное вами, приобретает все больший интерес среди людей любящих поэзию и восточную философию, а также сторонников мистицизма. Набирает размах ажиотаж вокруг вашего изобретения. Это замечательно. Желание жить и творить по основам философии ДАО действительно продуктивно. Оно дает возможность человеку мыслящему и способному к литературе (или в целом к искусству) опять почувствовать себя посвященным в тайну, считать себя носителем элитарного мироощущения, что в свою очередь способствует творческой работоспособности. Вместе с тем, новые привеженцы этого таинственного литературного направления  вносят свой вклад в понятие его. Как правило, это люди начитанные и свои знания в полюбившейся отрасли философии или религии желают передать в размышлениях о Вневизме. Получается складно, но вместо уточнений, объясняющих, что есть вновь возникшее литературное явление, они расширяют представление о нем, добавляя от себя символы, мифы, которые, по их мнению, входят в это интригующее пространство, чем запутывают всякого, кто желает разобраться. Хорошо ли это? По-моему, здорово. Почему? Потому что они все запутывают, морочат головы, какие-то детали отрицая, какие-то добавляя, и человек, столкнувшись с Вневизмом и уже кое-что сообразивший в его понятии, должен опять начинать все сначала, а стороние наблюдатели разводить руками, дескать, не дается раскусить этот орешек, не по зубам. Хочется возразить одному, с другим побеседовать, чтобы предложить свое видение, с третьим поссориться, а четвертым только умиляться. Все это поднимает новую бурю мнений вокруг Вневизма, побуждает к новым диспутам, стимулирующим, кстати, мысль к развитию, и вместе с тем подбрасывает еще охапку хвороста в костер ажиотажа. Разве плохо? Нет, нет, – лично я целиком одобряю. И даже восхищаюсь! Кем? Вами, друг мой, вами.
Как возник Вневизм? Открою собственную версию: это лично ваша заслуга.
Не стану цитировать Шпенглера, Швейцера, Тойнби, так как школа у нас одна, и книги мы штудировали те же, а скажу от себя.
Тема «Запада и Востока» изучается давно и тенденции европейской культуры прослежены вплоть до нашего времени, хотя и последний крупный культуролог в этой области умер в 1975 году. Авторы-философы-социологи пришли к одинаковому выводу, хотя и разными путями, насчет гибели европейской культуры. Росийская культура некоторое время могла избегать общей участи, так как мы были отделены и железной стеной и некоторым духом, который менталитетет еще берег как своеобразие тайной русской души. Но наступило время, когда капитализм потихоньку подавил старые возможности (и когда человек искусства мог себя считать либо спасителем, либо пророком), и читатель, зритель, слушатель перестал доверять кумирам. Словом, произошло таки это «Восстание масс» (Ортега-и-Гассет) и у нас, как это случилось в Европе. Культура больше не является чем-то элитарным (это после корпоративов-то!), а превратилась в еще одну отрасль услуг. Она стала цивилизацией и, значит, по Шпенглеру, пришла к своему закату. Теперешние атрибуты ее мы прекрасно видим, тенденции понимаем, и они нас не радуют, хотя мы ничего не можем противопоставить новой вере в могущество денег. Не думаю, что стоит на этом останавливаться, поскольку у всех есть глаза.
Но что же в таком случае делает европейская культура, которая столкнулась с убивающим ее явлением? Классики учения «о гибели ее» утверждают, что неизбежно она станет искать нечно новое, что привлечет новый интерес к ней, возбудит новые чувства, даст новые силы художнику, поможет обрести веру в собственную исключительность, а без этого невозможно творить по-настоящему (не из-за денег же!). И таким образом возникнет новый толчок к жизни искусства, его развитию. Но где он – этот священный грааль? Где искать его? Какие открывающиеся глубины зияющей бездны предстоит брать штурмом, чтобы обрести панацею спасения? Классики отвечают, спасение европейцы ищут в Восточной культуре. «Стремление европейской культуры напитаться экзотикой востока есть не что иное, как восстание духа против окончательного перехода культуры в цивилизацию» (Николай Бердяев).

Я уверен, что владея знаниями и осознавая, что час пробил, вы сообразили о необходимости погрузиться в сказочные дебри китайской, японской культуры, чтобы исцелить душу от угнетающего скепсиса эпохи постмодернизма новой верой. К вашей чести отмечу, что вас не устроило единоличное спасение. Подобно Ною, вам было угодно построить Ковчег. И вы создали новое литературное течение в русле принципов спасения культуры, имея пример европейцев. Я, конечно, далек от мысли, что это произошло из патриотических соображений. Хотя возможно и так, но в наше время принято избегать высокопарности, и мне придется уступить этому времени. Вам понравилась борьба со стихиями, на которую вывел вас Ковчег, – она подняла в вас бурю творческой энергии, и, очевидно, доказала свою мощь. Поначалу, скорей всего, вам даже стало страшно, потому что открылась вся термоядерность ее силы, и только постепенно привыкли к ней, научились аккуратно с ней обходиться. Вы не стали дожидаться, пока со временем общественность обратит внимание на ваше достижение – вы пошли навстречу этому времени. И получилось. Завертелась карасель ажиотажа, к художнику появился живой интерес. Создав теченние в литературе, вы заинтриговали окружающий мир, который всегда был слаб перед соблазном увлечься чем-то новым и таинственным. Провокация сработала.
Я вижу, как вы отслеживаете жизнь своего детища, всегда находясь рядом, но при этом оставаясь в тени, чтобы присутствовать незамеченным. И только в самые необходимые мгновения, когда случаются повороты в сторону, подаете свой ненавязчивый, но твердый совет держать курс по определенному румбу. (Читай форумы и блоги). Вы остаетесь таким образом на капитанском мостике, являясь штурманом и капитаном Ковчега в одном лице.
Новое направление действительно полезно и, укоренившись в литературную почву, начинает давать плоды. Мы видим вместо заброшенного вишневого сада пышно цветущую сакуру, мы чувствуем ее запах, и это вдохновляет верить, что сущность явления изящного будет жить вечно, а вечному служить – дело святое и целесообразное.
Исходя из всего вышесказанного, Вневизм мне представляется в таком понимании: «вне» означает взятое со стороны, и подразумевает, что взятое не просто так, а для живительного вливания внутрь, чтобы спасти пока еще живое, но висящее на волоске от смерти европейское искусство России.
Пусть новое учение-течение интригует окружающих – это замечательно, это важно, это нужно. Внутри же круга посвященных оно дает счастливчикам-талантам глубокое чувство исключительности. Это возвращает авторов в лоно Большой Высокой Русской Культуры.

С успехом!



Попов Евгений Александрович – автор сборников стихотворений «Птицы в городе» (1989), «Высокое небо» (2009), «Западновосточный ветер» (2013). Стихи публиковались в антологиях, сборниках, журналах. Живёт в Санкт-Петербурге.

Материалы Конференции "Вневизм и диалог с восточной традицией" - 2013

Я создал мир, который так тяжёл.
Здесь высоко. И рядом облака.
Здесь женщина любимая за стол
Садится плавно, и рука легка.
Её звезда не гаснет на свету,
И всё, что с нею рядом – всё в цвету.

Там тень скользит, но что мне эта тень!
Есть линия, сквозная, как река.
– Ты, уходя, пожалуй, плащ надень,
Я зонт возьму, ведь впереди века.

Наливаются листья матёро,
Рядом звёзды качаются сочно.
Измеряется путь на озёра,
Измеряются жизни построчно.

Нас удача преследует редко,
Но когда повезёт – не пасуем.
В благодарность отведаем света
И закусим парным поцелуем.

Прочитаешь, посмотришь на сосны.
Как они золотятся гористо!
И миры влюблены и соосны.
А глаза твои серые мглисты.

На внешней стороне Луны
Любовники обнажены,
Нежны и вечности открыты
И даже укоренены.

Там пышут впадины теплом,
Вулканы кажутся котлом.
А всё, что выше – свет всевышний,
Он наполняет этот дом.

Играют звёздным пояском,
Как будто фиговым листком.
И ни одной детали лишней.
И дети явятся потом.

Горностай облака, смех глаз.
Шуршащая зелень, тень-клён…
Тело, рыбой выскальзывающее из одежд.
Звон кузнечика, нежный синицы теньк.

Позже – самолёт-стеклорез,
Ещё – автобуса душный гул.
Голова, набитая звоном надежд.
Это попутный ветер её надул.

* * *
Холодный хруст октябрьских яблок,
Замедленно листвы дыханье.
Не надо плакать, милый зяблик,
Ведь нам известно все заранее.

Смотри, как даль блестит под солнцем,
Сады при нас бредут стадами.
И пусть встречаемся мы реже,
Зато прекраснее свиданья.

Зато заботой не забиты,
Зато зверье нас не боится,
Зато мы в этом мире скрыты,
И с этим миром можем слиться.

Посмотрел в микроскоп Луны,
И увидел душу свою.
Никакая она со спины,
А глаза… Как в строю стою.

А в строю-то меня трясёт.
Я не чин в строю берегу.
Здесь никто на меня не орёт.
Всё начальство на том берегу.

А шуга-то в реке шуршит.
Разгулялась нынче шуга!
Кто там звёздной рекой спешит,
Кто там прыгает с берега?

Оглянулся, увидел Смерть,
Помахала она рукой
И опять ступила на твердь
И пошла за целью другой.

Я отвёл микроскоп Луны
И закрыл его облаком,
Посмотрел на квадрат стены,
Бухнул по столу кулаком.

За окном шелестит листва,
Спутник тихо меж звёзд скользит.
Беспокойно блестит трава.
И ребёнок с улыбкой спит.

И нежностью исходит сад бездонный,
Как звездолёт подрагивает сердце.
И соловей поёт во тьме бездомной.
От песни этой никуда не деться.

Прекрасное листвы прикосновенье,
И поворот реки первопрестольной…
Живое удивляет светлой тенью,
И ослепляет жалостью невольной.

Набирая высоту
И теряя красоту,
Хорошо играть на флейте,
Жизнь сверяя по листу.

И войдя в смертельный дым,
Не заметить измененья.
Только шёпот, только пенье.
Только свет от борозды.

И откровенно, и всесильно
Зима вломилась в город сонный.
И рухнул снег, и стало стильно,
И так особенно бездомно.

А тем, кто дома, так уютно,
А тем, кто в поле, даже страшно,
И шарит ветер взглядом мутным,
И двери стали будто кашлять.

И дворники снимают пену.
Её становится всё больше.
И дом уж в пене по колено,
И смотрит женщина всё строже.

Судьба ребёнка в вашей воле.
Ребёнок спит туманным утром.
И он пока что на престоле.
Его лицо пока бездумно.

Колонны белые пространства
Забылись в лексике моторной.
В снегах буксует серый транспорт,
Как будто в классике снотворной.

Поглажу вал девятый. И десятый.
И крепостной поглажу, чтоб затих.
Они угрюмы и шероховаты,
Но, как собак, я понимаю их.

Священное правло лежать на диване,
Лежать на перине, на пляже, на даме.
На туче, качаясь, лежать на боку,
И Штольца послать добродушным ку-ку.

Из малого ковша Медведицы
Напиться ключевой воды.
С Медведицей глазами встретиться,
Увидеть зелень и сады.

Глядит вселенная, как матушка,
Так ласково глядит, без зла.
Она, завёрнутая в ракушку,
На кромку берега вползла.

Позванивают звёзды льдинками,
Вздыхает чёрная дыра…
Какими тихими картинками
Я занят был ещё вчера!



Ольга Владимировна Ланская
к.ф.н., г. Липецк

Символика слова тень
как отражение души лирического героя

Существуют разные определения символа, термина, с помощью которого исследуется национальная картина мира, фиксируются особенности национальной культуры. Так, в «Краткой литературной энциклопедии»  художественный символ  – это «универсальная категория эстетики, лучше всего поддающаяся раскрытию через сопоставление со смежными категориями образа, с одной стороны, и знака <…> – с другой».   С.С. Аверинцев, автор статьи о символе,  приходит к выводу, что «символ есть образ, взятый в аспекте своей знаковости, что он есть знак, наделенный всей органичностью мифа и неисчерпаемой многозначностью образа». 
С.С. Аверинцев, анализируя структуру символа, отмечал, что данная структура многослойна и «направлена на то, чтобы погрузить каждое частное явление в стихию "первоначал" и дать через него целостный образ мира».  Исследователь обращает внимание на то, что  смысл символа «объективно осуществляет себя не как наличность, но как динамическая тенденция: он не дан, а задан».   При этом реализует себя символ  «только внутри ситуации общения, диалога».   
«Символ – это знак, имеющий бесконечное множество значений, так как бесконечно число контекстов для любого выражения»; «символическое  всегда склонно к многозначности в толковании; трудно для полного распознавания; способно к изменениям в понимании собственных смысловых противоположностей».
Н.И. Толстой выделяет мифологический символ, который может быть наделён несколькими смыслами.
По Н.Д. Арутюновой, «символ определяется через апелляцию к образу и  знаку». При этом «образ составляет тот базис, над которым надстраивается и символ, и знак». Сравнивая метафору и символ,  называя точкой отсчёта образ,  исследователь указывает, что  переход к символу определяется экстралингвистическими факторами, что символ «стремится обозначить вечное и ускользающее». Символ, по Н.Д. Арутюновой, не обладает  коммуникативной функцией и в искусстве «приобретает способность к постоянному смысловому углублению и обогащению». Далее исследователь   отмечает, что  символ отличается  от образа и метафоры «не только наличием у него определенной экстралингвистической функции, но и самой своей семантической структурой».
По В.В. Колесову,  символ  – это «понятийный образ, или образное понятие». Символ «не дан, а задан, он сам по себе референт, создающий известную иллюзию удвоения сущностей. Он создает культурную среду с возвращением в национальные формы сознания».
В.В. Колесов  утверждает: «Понимание смысла текста затруднено, если символическое значение не поддерживается текстовыми формулами, сохраняющими основное значение слова или  ближайшие его переносные значения».
С точки зрения В.А. Масловой,  слово-символ  –  «это своего рода "банк данных", который можно представить себе в виде спирали, т.е. кругов, как бы упрятанных друг в друга и переходящих один в другой. Это семантическая спираль символа, которая включает в себя широкий спектр значений, начиная от имплицитных (скрытых, потенциальных), т. е. никак не выраженных в слове, но являющихся неотъемлемой его частью, и кончая шкалой семантических субститутов (заместителей)».
      Одним из символических слов-образов в художественной литературе является слово тень, которое в творчестве Кузнецова употребляется  в следующих значениях:  «темное отражение на чем-либо, отбрасываемое предметом, освещенным с противоположной стороны»; «неясные в темноте очертания фигуры человека, животного или предмета; силуэт»; «дух умершего или отсутствующего человека, являющийся <…> кому-либо; призрак, привидение». В то же время данная лексическая единица приобретает многочисленные семы, создает пространство «мерцающих смыслов».
Слово тень восходит к личности человека. То есть  в данной лексической единице отражены «черты человеческой личности, которые сам человек не осознает или не принимает, считая их низменными или плохими». В славянской мифологии тень – «заместитель, двойник человека, эквивалент его души». В древнекитайской мифологии  и натурфилософии слово тень восходит к значению «темное начало (инь) <…> теневой (северный) склон горы»,  которое, в свою очередь,  противопоставлено ян, символизирующему «мужское начало, юг, свет, жизнь, небо, солнце, нечетное число и т.п.»
В поэзии Кузнецова  слово тень восходит к значению «память». В стихотворении «Пускай останется во мне» (1955) тень определяет путь лирического героя  из настоящего в будущее, а  затем из будущего в настоящее, в детство:

И хоть прошло не много лет,
Но вспоминаешь: «Вот когда-то…
Когда еще кутил сосед.
Когда был крепок старый дед.
Когда была новее хата.
Когда…» от этого «когда»
Скрипят тесовые ступени,
Под ветром стонут провода.
Горит, горит моя звезда,
И от друзей ложатся тени .

Тень в поэзии Кузнецова  – знак единения с  природой, загадочного мира, в котором человек  осознает себя частичкой бытия. Отсюда такое  пристальное  внимание ко всему тому, что его окружает. Отсюда единение разных миров: реального и нереального,   – и восприятие тени как границы между ними:

Я снова здесь под маревами древними
В забытом богом дорогом краю.
И снова за прибрежными деревьями
Выщипывает лошадь тень свою.

Как граница тень воспринимается  в стихотворении «Нет в городе весны. Есть лето и зима». Отсутствие тени («И тени ни одной» [с.  66])   по-особому выстраивает пространство города, в котором нет весны и осени и в котором человек находится  в конфликте с миром природы:
Спи, осень! Спи, весна! Преданье старины…
Ты  – житель городской
И снегом заметен с холодной стороны,
Сожжен огнем с другой.

В стихотворении «Сотни птиц» (1969) тень – это  иновосприятие, знак возможного взаимопревращения, когда разрушается противопоставление «человек – птица», возникает чувство тревоги, стремление понять тайну бытия:

Пеленою полнеба закроют,
Пронесутся, сожмутся пятном.
И тревожат, и дух беспокоят.
Что за тень?.. Человек за окном.
Человека усеяли птицы,
Шевелятся, лица не видать.
Подойдешь – человек разлетится,
Отойдешь – соберется опять.

В стихотворении «Макбет» слово тень через символические слова страсть, руки, холм, огонь, гром, круг приобретает семы 'история', 'любовь', 'преступление', 'трагедия' и восходит к  значениям «вечное страдание» «мечта», «неразделенное  чувство»:

Упорной страсти замкнут круг
Шотландскими холмами.
Объяты тени ваших рук
Огнями и громами.

Символика слова тень связана также со значением «смерть». В стихотворении  «Завещание» (1974) данная лексическая единица обозначает место вечного приюта лирического героя и в то же время невозможность точно определить это место, так как оно имеет изменчивую природу: «В тени от облака мне выройте могилу».
Слово тень является ключевым  в стихотворении «Четыреста» (1974). В этом произведении тень указывает дорогу сыну, который ищет отца, погибшего на войне: «Упала тень через пролив, // И он пошел за ней» [с. 110]. Тень принадлежит живому человеку, который стремится выполнить свой сыновний долг, и в то же время это знак смерти, памяти,  вечного страдания и неизбывного горя:

В земле раздался гул и стук
Судеб, которых нет.
За тень схватились сотни рук
И выползли на свет.
А тот, кто был без рук и ног,
Зубами впился в тень.
Повеял вечный холодок
На синий божий день.

Ключевым в тексте является слово четыреста. Данная лексическая единица  с семами 'единение', 'общая судьба', 'подвиг', 'защитники отечества' приобретает  в тексте  синонимы народ, хозяин, а также четыреста солдат. В свою очередь, слово мать  приобретает  синонимы верная жена и Россия-мать, которые свидетельствуют о том, что  судьба лирического героя, а также его матери неразрывно связана с судьбой народа,  историей отечества:

– Кто там? – твердит доныне мать,
А сын ей говорит:
– Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит.
– Россия-мать, Россия-мать,  –
Доныне сын твердит, –
– Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит.

С помощью слова тень по-новому выстраивается пространство. С одной стороны,  тень обозначает иной мир, мир мертвых («И стала верная жена // У тени на краю» [с. 115]); с другой –  вечную память и долг перед павшими («Шатало сына взад-вперед, // Он тень свою волок» [с. 115]).
          Символизирует данная лексическая единица и  надежду, и богатырскую удаль героя, его бесстрашие. Так, в стихотворении «Холм» (1975) герой подобен богатырю, который пытается поймать гигантского ворона, похитившего его дом:

Я видел: ворон в небесах
Летел с холмом земли в когтях.
Не дом ли мой блеснул на нем,
Скрываясь в небе ледяном?
И далее:
И наугад по шуму крыл
Я тень высокую ловил.

Как известно, ворон в славянской мифологии – это зловещая птица. «Он живет сто или триста лет и владеет тайнами». Может предсказать смерть, принести весть о гибели близкого человека. «В вороне видят нечистую силу». Его облик может принимать сам  черт. Считается ворон и символом «хаоса и хаотической тьмы, предшествовавшим свету творения».
Символика слова тень в поэзии Кузнецова связана со смыслом «тайна бытия», на что указывают в стихотворении «Двуединство» (1977) такие лексические единицы, как сова,  орел и круг:

В тени летящего орла
Сова ночная ожила
И полетела, как подруга,
В плену возвышенного круга.
Орел парил. Она блуждала,
Не видя в воздухе ни зги.
И, ненавидя, повторяла
Его могучие круги.

В мифологии сова воспринимается как символ колдовства и мудрости. В народных представлениях как «зловещая нечистая птица».  С ее образом связан мотив смерти, иногда в ней «видят воплощение черта».  Орел же воспринимается как   символ «духовного зрения». В славянской мифологии  это «Божья птица и владыка небес. Имеет также черты сходства с образом хищной нечистой силы».  В связи с этими данными, зафиксированными в словарях,   приходим  к выводу, что  пространство в стихотворении «Двуединство», построенное на противопоставлении «орел  – сова», восходит к противопоставлениям «день – ночь», «жизнь – смерть», к смыслам «тайна бытия», «конфликт всего сущего на земле, взаимодействие и противодействие», о чем свидетельствуют антонимы блуждала – парил, слова ожила, ночная, не видя, ненавидя, а также слово круг, которое, по М. Фасмеру,  через номинации кольцо, колесо  приобретает  семы 'двигаюсь вокруг',  'возделываю', 'населяю', 'ось' и символизирует единство и бесконечность.  Духовное зрение божественной птицы зафиксировано в определениях могучие и возвышенные круги. Данные выразительные средства языка  определяют траекторию  движения и силу устремленности птицы, символизирующей свободу духа.
Само  ключевое слово двуединство  заключает в себе не только значение  «единение двух», «один и один», «общность», но и значение «два и один», то есть «три».  Число же три символизирует в славянской мифологии «завершенность и полноту некоторой последовательности, имеющей начало, середину и конец».  Обозначает оно и магическое действие.  В  числе три зафиксировано также троичное разделение мира: небо, земля, подземный мир. В Библии же число три – это «первобытный хаос, над которым носился Дух, сотворение Адама и освящение субботы». Зашифровано в числе три и представление о времени: настоящее, прошедшее и будущее.
Итак,  в слове тень в творчестве Кузнецова сокрыты древние образы и смыслы, отражающие таинственную природу человеческого духа, его национальное мироощущение. Данное слово представляет «своего рода конгломерат равноценных значений», который помогает выявить  особенности мировидения Кузнецова  – одного из выдающихся поэтов  второй половины XX века.



*  *  *

Непредсказуем звёздный путь,
непредсказуемо сверканье
основ у бездны: не свернуть
от предначертанного бранью –
совместностью языковых вериг
под маской тонкого злословья…

Кто в жизни многое постиг,
тот принимает всё с любовью
непререкаемых заслуг,
стремящихся за грань былого…

Как упоителен досуг
в разборе кажущего слова,
определенного судьбой,
как явь ли, истина в квадрате…

Когда становишься собой
и звёздный путь рисует даты…

19.11.2013    Констанц



Юкио Накано
Кандидат наук, сотрудник Токийского университета.

Реинкарнация и «Spiritual» в современной японской культуре

В данном докладе рассматривается реинкарнация в соверменном японском контексте с 1970-х по 2010-е годы. Как отмечает современный исследователь религии, современная реинкарнация отличается от традиционной реинкарнации.В этой связи автор доклада уделяет пристальное внимание дискурсу о понятии «Spiritual» в современной Японии.

История исследования

Вначале следует упомянуть об истории исследования на данную тему. Реинкарнация традиционно исслеловалась в рамках исследования религии и трактовалась как буддийское понятие. Многочисленные работы в литературоведении были тоже написаны на тему реинкарнации в японской литературе. Но в связи с недавней популярностью «Spirituality» в массовой культуре современные японцы вкладывают совсем иной смысл в слово «реинкарнация». В литературоведении об этой новой тенденции первой указала немецкая литературовед Gebhardt Lisette в ее книге «Gendai nihon no Spirituality. Bungaku shisou ni miru shin reisei bunka“(«Japans neue Spiritualität»). И японский исследователь религии Норитика Хориэ написал ряд статей на тему реинкарнации и «Spiritual» в современной японской культуре. Этот доклад был написан под влиянием их работ и в современных дискуссиях на данную тему.

Традиционная Реинкарнация в японской литературе

Реинкарнация неоднократно рассказывалась в японской литературе. В классической литературе «Нихон Рёики»(«Японские легенды о чудесах»)(810-824) и «Хамамацу тюнагон моногатари(«Повесть о втором советнике»)»(в последний период эры Хэйан) касаются темы реиинкарнации. И традиционная вера в реинкарнации в классической литературе оказала большое влияние на современную литературу: рассказ Ясунари Кавабаты «Дзёдзёука»(Лирика)(1932) и роман Юкио Мисимы «Ходзё но уми»(Море изобилия»(1968-1970) были тоже написаны на тему реинкарнации.
По мнению литературного критика Коичиро Синода, «Нихон Рёики», в котором собраны разные японские легенды о чудесах, был отредактирован с целью распространения буддизма в Японии. И в комментария к оригинальному тексту специалист по японской классической литературе Такэси Накано утверждает, что составитель книги, японский буддийский монах Кэйкай, написал эту книгу под влиянием китайских книг о чудесах как «Мэйхоки» и «Конго хання кё сюгэн ки». И в современной японской литературе Кавабата написал«Дзёдзёука»(Лирика)(1932)  под сильным впечатлением о Великом землетрясении Канто в 1923 году. Специалист по творчеству Кавабаты Хатори настаивает на том, что в разгаре бума спиритизма после Первой мировой войны в связи с идеей реинкарнации Кавабата стал обращать внимание на спиритизм, который он применил к своему творчеству. И литературный критик Ногучи считает, что проблема реиинкарнации в судьбе Мисимы связывается с разрывом вечного круга реинкарнации и его самоубийство в 1970 году совершает этот разрыв от реинкарнации.  

Чем современная реинкарнация отличается от традиционной?

Вера в том, что после смерти дух человека переселяется из одного тела в другое, долгое время очаровывала японских читателей. Традиционная реинкарнация стремится к разрыву вечного круга реинкарнации и к освобождению от муки, а современные японцы более положительно принимают реинкарнацию как возможность для самопознания и развития в будущем. Обращая внимание на общественное изменение в современной Японии, исследователь религии Хориэ утверждает, что в отличие от традиционной реинкарнации, основывающейся на семейной системе, индивидуум как субъект стоит в центре современной реинкарнации. И по классификации Хориэ разница между традиционной и современной реинкарнациях заключается в следующем:
Во-первых, наблюдается «межкультурная реинкарнация», противоречащая традиционному пониманию реинкарнации. Высказывание как «я был средневековым европейским рыцарем в прежнем мире» логически противоречит реинкарнации как культу предков, согласно которому человек перерождается в одной и той же культуре, где родились его предки.
Во-вторых, реинкарнация положительно воспринимается как возможность развития или выполнения назначения через реинкарнацию.
В-третьих, в понимании реинкарнации больше значения придается согласию и физическому опыту индивидуума. Существует толкователь, способный увидеть связь между этим и прежним мирами. И считается, что даже неспособный обычный человек тоже может вспомнить прежний мир в гипностическом состоянии. И независимо от того, насколько человек верит в прежнем мире, реинкарнация положительно воспринимается с уверенностью индивидуума.

Фон восприятия Современной реинкарнации

Потом, следует упамянуть фон, на котором появился бум реинкарнации в массовой культуре в 1970-1980-х годах. В восприятии современной реинкарнации в Японии передовую роль играла так называемая «новая религия». С 1970-х годов наблюдаются высказывания о современной реинкарнации в новых религиозных организациях как God Light Association. И японский писатель Кадзумаса Хираи под влиянием этой религиозной организации написал оригинал анимационного фильма «Гэмма тайсэн»(«Harmagedon: The Great Battle with Genma», 1983) , затрагивающего тему реинкарнации.

Материалы Конференции &quot;Вневизм и диалог с восточной традицией&quot; - 2013
«Harmagedon: The Great Battle with Genma», 1983

В том же году продюсер Харуки Кадокава экранизировал «Сатоми хаккэндэн»(«Легенда о восьми псах-воинах клана Сатоми») на основе японской классики Кёкутея Бакина, но в этом фильме подчеркивается борьба между перерожденными световыми и теневыми воинами. С 1983 по 1985 или 1986 год в оккультном журнале «Му» были помещены письма читателей, ищущих товарищей, разделяющих память в прежнем мире. И в манге японской мангаки (автора комикса) Саки Хиватари, «Боку но тикю о мамоттэ»(«Please save my earth», 1987-1994) появились перерожденные персонажи-инопланетянине, вспоминающие прежний мир.

Материалы Конференции &quot;Вневизм и диалог с восточной традицией&quot; - 2013
«Please save my earth», 1987-1994

И, как отмечает Хориэ, в 1970-1980-х годах не только в Японии но и в США появились базисы для восприятия современной реинкарнации. В 1970 году фильм-мюзикл Винсента Миннелли «On a clear day you can see forever»(«В ясный день увидишь вечность»), в котором героиня, роль которой играет Барбра Стрейзанд, в гипнотическом состоянии рассказывает о прежнем мире. И книга американской актиссы Маклейна Ширли о реинкарнации «Out on a rim»(«На краю») была опубликована в 1983 году в США(и в Японии в 1986 году).
Писатель Лафкадио Хирн(Якумо Коидзуми) подчеркивает идею о прежнем мире как основную идею в Японии. И он видит проявление этой идеи в присуждении премии усопшим в Японии. И в статье «Современная императорская система и бум оккультизма»(1991) Ясуо Маэдзима указывает, что в 1970-х годах государство стало употреблять духовный аспект императорской системы с политической целью и в 1980-х годах в поисках употребления императорской системы как идеологического механизма государство стало воспитывать у детей почитание к императору как абсолюту.
Как один пример контркультура(«counter culture») немецкая литературовед Gebhardt Lisette отмечает бум «фантастической литературы» в японской литературе в 1980-х годах. Журнал «Гэнсо бунгаку»(«Фантастическая литература») стал издаваться в апреле 1982 года. И по ее мнению этот бум фантастической литературы тоже свидетельствует о популярность духовного мира в Японии.

«Spiritual» в современном японском контексте

Слово «Spiritual» вошло в обиход в Японии только в 2007 году не как христианское понятие, а как слово, заменяющее «религию», которую большинство японцев стали предостерегать после террористического события религиозной организации «Аум-синрикё» в 1995 году. В 2007 году японский «Spiritualist» Хироюки Эхара стал появляться в телепрограммах и говорить об ауре и прежнем мире и под его влиянием гадатели и спиритисты стали называться «Spiritual Councellor».
Слово «Spiritual» употребляется в психологии, медицине, иссдедовании религии и других областях. По мнению Хориэ общее понятие в этих областях заключается в следующем:
Во-первых вера в обычно непознаваемом и внутренне ощущаемом.
Во-вторых совокупность усилий физически и душевно ощутить вышеуказанное.
В-третьих индивидуализм, приватизм и анти-авторитаризм.
После события «Аума» в японской медии уже было общее согласование о том, что они не трогают религию, зато «Spiritual». По ассоциации с параллелью «религия – Spiritual»Хориэ тоже обнаруживает другие сходные оппозиции  «религия и не-религия»: довоенный народный синтоизм не был религией и оккультизм до сих пор не считается религией. И в современной японской культуре фантазия тоже потребляется как часть оккультизма, восходящего к религии, и составляет основную часть субкультуры.


В современной японской культуре реинкарнация считается не только как религиозное понятие. Как слово «Spiritual» заменяет слово «религия», религия подразумевается и потребляется в массовой культуре. Как отмечает фольклорист Кунио Янагида,японская реинкарнация, которая представляется в данном докладе, отличается от китайской реинкарнации. Появление спиритиста, способного увидеть прежний мир, и желание контролировать направление своей реинкарнации косвенно свидетельствуют о том, куда идет современная японская культура. Национальные варианты реинкарнации, поколенческие различия в отношениях к реинкарнации, и их репрезентации в современной культуре тоже стоит анализировать в будущих исследованиях.


Hatori, Kazuei. "Kawabata Yasunari to banbutsu ichinyo, rinne tennsei shisou." Kokugo to kokubungaku 43(3) (1966): 60-71.
Hearn, Lafcadio. "Sosen suhai no shisou." Hearn, Lafcadio. Kokoro - Nihon no naimenseikatsu no anji to eikyou - . Tokyo: Iwanami shoten, 1951. 249-281.
Hearn, Lafcadio. “Zense no kannen.” HearnLafcadio. Kokoro - Nihon no naimenseikatsu no anji to eikyou - . Tokyo: Iwanami shoten, 1951. 211-240.
Kawabata, Yasunari. "Sora ni ugoku akari." Kawabata, Yasunari. Kawabata yasunari zenshu 2. Tokyo: Shinchosha, 1980. 107-125.
Kouichiro, Shinoda. "Rinnetensei to Monogatarisekai no tenkai." Kokubungaku. Kaishaku to kyouzai no kenkyu 28(4) (1983): 28-33.
Kunio, Yanagida. "Senzo no hanashi." Kunio, Yanagida. Yanagida Kunio Zenshu 13. Tokyo: Chikuma shoten, 1990. 7-209.
LisetteGebhardt. Gendai nihon no Spirituality. Bungaku shisou ni miru shin reisei bunka. Tokyo: Iwanami shoten, 2013.
Norichika, Horie. "Gendai no rinne tensei kan - rinne suru "watashi" no monogatari -." Yoshio Tsuruoka, Hidetaka Fukazawa(ed.). spirituality no shukyoshi. Tokyo: Lithon, 2010. 421-463.
—. Wakamono no kibun. Spirituality no yukue. Tokyo: Iwanami shoten, 2011.
Takehiko, Noguchi. "Rinnetensei no paradox - "Houjou no umi" ni okeru kouisha to ninshikisha wo megutte -." Kokubungaku. Kaishaku to kyouzai no kenkyu 70(6) (1990): 22-29.
TakeshiNakano. “Kaisetsu.” Norioannotation and translation)Nakada(recension,. Nihon ryoiki . Tokyo: Shogakukan, 1995. 401-433.
Yasuo, Maejima. "Gendai Tennousei to Occult Boom - "Ningen no chikara wo koetamono ni taisuru ikei no nen" gainen wo tegakari ni shite -(1)." Kumamoto daigaku kyouyoubu kiyou, jinbun shakaikagaku hen (1991): 13-32.
—. "Gendai Tennousei to Occult Boom - "Ningen no chikara wo koetamono ni taisuru ikei no nen" gainen wo tegakari ni shite -(2)." Kumamoto daigaku kyouyoubu kiyou, jinbun shkaikagaku hen (1992): 47-65.



А. П. Андрюшкин (Санкт-Петербург)

Иранский роман: между интроспективной прозой и реализмом с элементами религиозности (на примере романа Р. Амир-Хани «Ее я»).

Предложенные два аналитических полюса («интроспективная проза» и «реализм с элементами религиозности») ни в коей мере не претендуют на то чтобы отразить все многообразие современных иранских романов, которые также часто классифицируют и другими способами, например, по тематике: романы о войне (Ахмад Дехган), о деревенской жизни (Мухмуд Дулат-Абади), романы политические, романтические (о любви), романы о юношестве и для юношества и т.д. Можно классифицировать прозу также в соответствии с тем, насколько интенсивно ее авторы используют формальный эксперимент, и до определенной степени это деление совпадает с тем, которое нами взято за основу, т.е. авторы, пишущие интроспективную прозу, одновременно (но не всегда) применяют модернистские и постмодернистские приемы; полного совпадения здесь нет.
Далее будет, в основном, проанализирован роман «Ее я» («Ман-э у», 1999) современного иранского прозаика Резы Амир-Хани (р. 1973 г.), однако нужно заметить, что сама техника интроспективной прозы довольно распространена, и в литературоведении часто применяют этот термин, причем не только в отношении иранской литературы, но и, например, при анализе арабской прозы.[1] Если говорить об иранском рассказе и обратиться к недавно изданной на русском языке книге «Современная иранская проза. Антология иранского рассказа», В 2-х тт., «Петербургское востоковедение», 2010, то и здесь в числе 21 автора, представленного в антологии, немалое число тех, кто применяет подходы, свойственные интроспективной прозе, например, Маниже Джанкули, Ахмад Гулами, Самира Асланпур, Захра Заварийан, Ваджхие Али Акбари Самани, Фируз Занузи Джалали, Разийе Туджжар.
Д.Х. Дорри в своей докторской диссертации также говорит о широком применении метода «интроспекции» такими, например, прохаиками как Хушенг Гольшири, Исмаил Фасих, Махмуд Киянуш, Шахрнуш Парсипур, Аббас Маруфи.[2]
Отметим, например, творчество писательницы Маниже Джанкули, чье крупное произведение называется «В поисках меня» - уже само это название романа указывает на жанр интроспективной прозы. К этому же типу прозы относится и ее включенный в антологию рассказ «Чуждая» , о том, как пожилая женщина готовится к поминкам по своему сыну-шахиду. Имя женщины в рассказе не названо, и, фактически, мы могли бы назвать ее «кто-то»; отчасти поэтому заглавие рассказа – «Чуждая».[3] Так сказать, «напрямую» писательница о героине нам ничего не сообщает, и мы узнаем что-то о ней только из тех мыслей, которые возникают в ее сознании, и из тех действий, которые она совершает на протяжении рассказа. В зачине рассказа автор довольно жестко привязывает повествование к окружающему миру: «Пожилая женщина бросила взгляд на часы. Было десять часов утра. У нее совсем закоченели руки – еще бы: вымыть пятнадцать килограммов фруктов, и притом холодной водой!» Последняя фраза, фактически, уже погружает нас в поток сознания этой женщины. Продолжая хлопоты приготовлений к поминкам, она волнуется насчет того, как удастся провести сегодняшний вечер, прикидывает, сколько придет гостей и хватит ли приборов, вспоминает, что было «не так» на прошлогодних поминках. Параллельно она наблюдает в окно за соседями, у которых в доме также готовится какая-то церемония, а самое главное, глядя на фотографию погибшего 18 лет назад сына, ведет с ним постоянный диалог.
Затем автор возвращает героиню и нас к реальности: «От звонка телефона она пришла в себя». К этому времени мы прочли больше половины, почти две трети рассказа. Героине звонит та женщина, которая должна вести поминальное собрание, но она предупреждает, что не сможет прийти. Волнение героини усиливается, но вскоре и идет на спад, так как ей пришло в голову: «Бог милостив! В конце концов, женщины сами разберутся, как вести собрание».
В финале рассказа мы узнаем, что на поминальную церемонию не пришел вообще никто, потому что у соседей героини – свадьба, и те, кого она пригласила на поминки, были одновременно приглашены на свадьбу и не смогли отказаться. Обращаясь к фотографии сына, женщина говорит: «Какая разница… Я буду думать, что это твоя свадьба! Будто все они пришли к тебе…»
Таков этот короткий, но емкий рассказ. Кстати, следует отметить, что интроспективная проза нередко связана именно с исследованием темы смерти, в частности, гибели на войне. В египетском романе даже своеобразным «штампом» стал уход героев в самоуглубленные размышления в связи с мыслями об арабо-израильских войнах и о тех, кто погиб в этих войнах. В иракской литературе такой отправной точкой для интроспекции часто служит смерть родных и близких в результате американских бомбардировок и вторжения. Иными словами, использование техники интроспективной прозы не означает эксперимент ради эксперимента. И, хотя влияние западного модернизма и постмодернизма присутствует, но скорее в области формы, в содержании же своем интроспективная иранская и арабская проза тяготеет к темам традиции и трагических конфликтов между культурами.
Теперь суммируем содержание романа «Ее я» Резы Амир-Хани, в котором весьма драматично проявилась борьба двух рассматриваемых подходов или двух типов письма, а именно: реалистическое ли это повествование (с элементами религиозности) или роман интроспективный, постмодернистский?
Роман «Ее я» это роман о долгой, длиной в целую жизнь, но «взаимно неразделенной» любви между Али Фаттахом («я») и Махтаб («она»). Действие начинается в 30-е годы ХХ века, в Тегеране, когда герои еще школьники, а заканчивается в 80-90-е годы, в Тегеране же. Хотя герой (повествователь) называет себя «ее я», он так и не смог стать мужем героини, в основном, из-за разницы семейных традиций, которые реалистически показаны в серии глав «я». В романе два ряда глав, о принципиальном несходстве которых заявляет сам повествователь: главы серии «я» и главы серии «она». Эти главы чередуются: «1. Я», затем «1. Она»; «2. Я», «2. Она» и т.д. И если главы серии «я» написаны в традиционно-реалистической манере с соблюдением хронологии, то главы серии «она» содержат весь арсенал средств как интроспективного романа, так и вообще прозы постмодернистской и модернистской. Тут и углубленный самоанализ, и прыжки во времени и в пространстве (Париж – Тегеран), и эксперименты повторов почти одних и тех же фраз на многих страницах, и пустые страницы, и фантастические, гротескно нереальные персонажи и т.д.
И все-таки, «победа» (если так можно выразиться) остается за реалистическим пластом повествования, а достигается она смелым введением религиозной темы. В связи с этим, кстати, придется объяснить, почему мы говорим не просто о реализме как о течении, противостоящем течению интроспективной прозы, но о «реализме с элементами религиозности». Но вначале – о финале этого романа, который пользуется в Иране большой популярностью, в том числе среди молодых читателей, и выдержал уже ряд переизданий. Автор романа, несмотря на молодость, несколько лет являлся Президентом Иранского национального Пен-центра; может быть, отчасти благодаря широкой популярности романа «Ее я» он и был выбран на эту должность. На протяжении романа герой и героиня слышали и сами повторяли суфийскую фразу: «от того, кого любишь, откажись и умри как шахид». Их любовь, как уже было сказано, ни к чему не привела; они отказались друг от друга. Уже в старости героиня погибает при ракетном обстреле иракцами Тегерана, а герой через несколько лет также решает умереть как шахид и живым ложится в гроб при перезахоронении останков шахидов из фронтовых братских могил на тегеранское кладбище. Каким образом ему удалось обмануть могильщиков, остается загадкой. Некоторые из действующих лиц романа требуют провести эксгумацию Али Фаттаха, но их останавливает то ли реальное, то ли кажущееся явление местночтимого святого – дервиша Мустафы. На этом роман заканчивается.
Финальная глава все-таки принадлежит к серии глав «я», а не «она», т.е. к серии глав реалистических. После главы «11. Я» Идет глава «11. Она», а затем финальная глава «Ее я» («Ман-э у»). И здесь, наконец, уместно сказать об элементах религиозности в реализме современной иранской прозы.
То, что современная жизнь в Иране неотделима от религии, не нуждается в особых доказательствах: это проявляется и в привязке официальных праздников к религиозному календарю, и в заметном присутствии духовенства как во властных структурах, так и просто на телеэкранах и на городских улицах, наконец, в массовом участии народа в шиитских обрядах. Писатель, не отражающий эту реальность, не был бы реалистом; причем было бы поверхностным и даже высокомерным относиться к этой реальности как к маловажной декорации. Настоящий писатель-реалист идет дальше и за оболочкой религии видит ее суть, а именно, главенство духовного над материальным.
Такой прозы в Иране немного, как и авторов, успешно создающих ее, потому что требуется особый такт, аккуратность и в то же время глубина повествования там, где описывается чудо или то, что граничит с чудом, имеет сходство с чудом по ряду существенных признаков.
Среди произведений, удачно описывающих такие граничащие с чудом явления, можно упомянуть короткий роман Мухаммада-Казема Мазинани «Осень в поезде» («Паииз дар катар», 2005, опубликован в журнале «Иностранная литература», № 5, 2010), а также роман Али Моаззени «Воплощение» («Зохур», 1999, объявлен «Романом года» в области литературы о войне в 1999 г.). Этот роман также переведен на русский и, можно надеяться, скоро увидит свет. Для анализа этих произведений сейчас, однако, нет возможности, но скажем лишь то, что этот подход все-таки довольно резко отличается от подхода интроспективного и формально-экспериментаторского. Ведь там, где по прихоти автора можно свободно переноситься из одного времени в другое, из страны в страну, из реальности в фантазию, там всякий разговор о чудесном или даже просто о духовном и материальном теряет смысл. Однако мы не хотим и выносить оценок, объявляя, что один подход «лучше», а другой «хуже», или что один «побеждает», а другой «сходит на нет».
Для примера тех литературных явлений, которые могут подтолкнуть к поспешным суждениям, мы процитируем уже упоминавшуюся статью 2008 года блестящего знатока египетской литературы В. Н. Кирпиченко, которая написала: «Если подвести некоторые итоги происходившего в египетском романе в первые несколько лет XXI века, то можно отметить рост интереса со стороны молодых, начинающих писателей к эпическому, реалистическому повествованию, отображающему состояние египетского общества в целом, и отход на второй план интроспективного романа, анализирующего внутренний мир отчужденного или сознательно отчуждающего себя от общества героя».[4]
Как видим, в приведенной цитате говорится всего лишь о «некоторых итогах» произошедшего всего лишь за «несколько лет», т.е. каких-то далеко идущих выводов делать не нужно. Тем более, что незадолго до этого в книге, опубликованной в 2003 г., соавтором которой также являлась В. Н. Кирпиченко, было сделано немного другое обобщение по поводу египетской литературы, а именно, в последней, V  главе книги, посвященной новейшей египетской литературе, говорилось, что интроспективная и формально экспериментаторская арабская проза возрождает средневековые литературные подходы и свидетельствует об «обретении свободы от канона прямого повествования».[5] Далее было сказано, что современный египетский писатель нередко хочет вводить в свою прозу игру слов, анекдоты, «хикайи», пословицы, мудрые изречения «хикма», иногда стихи и т.д. – и все это является ничем иным как возвратом к свободной традиции классической арабской словесности.
Итак, подытожим сказанное. По-видимому, художественная литература невозможна без элемента трансцендентности или, выражаясь иными терминами, преодоления материалистической реальности. Прибегнув к каламбуру, можно сказать, что было бы не только скучно, но и бессмысленно создавать вымысел (т.е. художественную литературу) без фантастического. Но этот элемент «сверх-реальности» может быть разным: он может проявляться и в принципиально нереалистической нацеленности повествования, шагом к чему является интроспективный роман (развивающийся, как уже было сказано, отчасти под влиянием западного постмодернизма), но может проявляться в здоровом наличии религиозного элемента в крепкой реалистической прозе.
В современном иранском романе борются и сосуществуют оба эти подхода. Примером же такой борьбы, а, возможно, удачного синтеза обоих подходов является роман «Ее я» Резы Амир-Хани.

Об авторе:

[р. 1960].
Переводчик с фарси.
Один из авторов перевода романа Три взгляда на человека, пришедшего из неведомого Надера Эбрахими (журнал «Четки», № 2, 3, 4, 2009), автор перевода повести На ковроткацкой фабрике Хушанга Муради Кермани, сборника Солнце веры четырнадцати современных исфаганских авторов, повести Осень в поезде и романа Последний падишах Мухаммада-Казема Мазинани (журнал «Иностранная литература», № 5, 2010, № 9, 2012), романа Исмаил Амира-Хосейна Фарди (М., издательство «Исток», 2010), романа Отношения в иранском стиле Али Моаззени (журнал «Четки», №1-2, 3, 2011).
Живет в Санкт-Петербурге, адрес: 193230, а/я 24, т.8-911-2935429, 8-812-651-82-78, эл. почта: svetochspb@mail.ru

                   О Резе Амире-Хани:

Материалы Конференции &quot;Вневизм и диалог с восточной традицией&quot; - 2013

[р. 1973]. Современный иранский прозаик, автор романов «Эрмия» (1995), «Её я» (1999), «Без отечества» (2010), «Гейдар» (2011), сборников рассказов, очерков и публицистики. С 2003 по 2007 г. являлся Президентом Иранского Пен-центра. Роман «Её я» стал одной из самых читаемых книг в современном Иране, выдержав более десяти переизданий.

Опубликовано в 2012 г. в журнале «Караван» (Москва) № 16, октябрь 2012

1. См., напр.: В. Н. Кирпиченко. Новые явления в египетском романе начала XXI века // Восхваление: Исааку Моисеевичу Фильштинскому посвящается… М., 2008, с. 443 и др.
2. Д. Х. Дорри. Становление и развитие современной прозы Ирана. АДД. СПб., 2000, с. 37 и др.
3. Джанкули Маниже. Чуждая. Рассказ. Пер. В.Б. Иванова // Современная иранская проза. Антология иранского рассказа. В 2-тт., СПб., 2010, т. 1., с. 54.
4. В. Н. Кирпиченко. Указ соч., с. 443.
5. В. Н. Кирпиченко, В. В. Сафронов. История египетской литературы XIX – XX вв. В 2-х томах.. Том 2. Литература второй половины ХХ в. М., 2003, с. 209.



Мария Амфилохиева
Тезисы к  докладу на конференции «Вневизм и диалог с Восточной традицией»

Вневизм и дзен-буддизм.

Иллюзия и опасность взаимных отражений и пересечений:

1. Расплывчатость положений манифеста вневизма чревата непониманием или недопониманием их. Цитирую из манифеста: «Вневизм - антитеза внешнему, видимому и осязаемому, но и в полной мере его метафизическая сторона. Он вне школ, течений и творческих объединений, но ни в коей мере не отрицает их духовного и филологического опыта»… «Суть его, быть может, и в самой частице Не – неуловимой, неосязаемой, будто сомневающейся себя, и нежданно нежной, словно полноводная и вечно новая Нева. В своих отрицаниях Не и Вне непримиримы с тем, что поэзия смертна.
Вневизм – в сплетенных оттенках живого смысла и инобытия. В перекликании теней звуков и букв. Его сторонники - Внекто. Поэты Вневизма - внесловники и немотники, предощущающие глас Глагола».

2. Итак, «вневизм – антитеза внешнему, видимому, осязаемому» и «его сторонники – Внекто». «Суть в частице НЕ», «поэты – немотники»…Здесь есть опасность дойти до отрицания внешнего мира как некоего обмана чувств, «сна Брамы», за которым – лишь реальное небытие. Чувствующий субъект как часть этого «великого ничто», пытающегося таковым себя и осознать (точнее, почувствовать), погружаясь в нирвану… Эти позиции заставляют вспомнить о некоторых понятиях восточных философий. Но правомерно ли такое сближение?

3. Вневисты говорят, что они ничего не отрицают, а хотят синтезировать, оставаясь одновременно ВНЕ и внутри. Подобных попыток в истории философии и литературы немало, но такая позиция может привести к безграничной эклектичности, неопределенности, делающей ставку на самое себя и потому обреченной на провал. Слово, Логос, Символ (важная часть концепции вневизма), при всей многозначности – должны иметь определённость и сферу общепринятости, иначе само их проявление теряет смысл.

4. Хотелось бы думать, что водораздел буддизма (в.т.ч.дзен) и вневизма – это противоположность субъективного и объективного идеализма. Вневизм признает нечто объективно существующее и бОльшее, чем человеческое сознание (в этом он ближе к позиции христианской православной церкви).

5. В буддизме (и дзен) главное – методика медитации, погружения в нирвану (буддизм) или в собственное подсознание (дзен). В любом случае человек остается в рамках своего «я» при основном стремлении к затуханию самопроявления и отказу от эмоций по поводу реальности.  Вневизм не считает мир иллюзией, хотя и говорит о «перекличке теней» Взгляд «вне» - это  попытка через многоликость частного увидеть общее, основные законы и принципы мироздания.

6. Дзен уходит от буддизма в пустоту и в отношении Слова. Если буддисты основываются на Ведах и других словесных постулатах, то дзен отрицает слово. Это вполне понятно, поскольку у дзен ставка не на сознание, а на подсознание, не на логос, а на безмолвие. Вневизм заявлен как концепция и метод философского и филологического познания мира, поэтому Слово, Логос – принципиально необходимое понятие в концепции вневизма.

7. Буддизм (и дзен) учат, что мир – иллюзия, не приносящая никому ничего, кроме страданий, и цель человека – отказ от мыслей, чувств и вообще от реакции  на окружающее (раз все иллюзия – на что реагировать? И зачем?) Этот космический пессимизм вневизму чужд. Его цель как раз познание мира и утверждение  многообразия и «прекрасности» его проявлений.  Для вневизма мир объективен и познаваем, в том числе через искусство, хотя к истине пути художника всегда субъективны.

8. Недостатки вневизма – нечёткость, расплывчатость определений. Думаю, что это просто «детская болезнь», концепция еще только вырабатывается. Хорошо бы проговаривать идеи более доходчиво, а то при всей симпатии к этим литературно-философским поискам истины, трудно не согласиться с критикой вневизма в статье Ольги Несмеяновой (журнал «Клаузура»). Но автор статьи резок, называя вневизм «новой чертовщиной», а я склонна видеть во вневизме попытку выхода из тупика постмодернизма. Будет она удачной или провалится – покажет время.

9. Вневизм роднит с дзен идея интуитивизма. В этом основная опасность смешения принципов. Но дзен призывает искать только себя и в себе, и то на уровне подсознательного, а не сознательного. Вневизм же, как мне кажется, склоняется к православному мистицизму, утверждая, что есть некий язык знаков и символов, который может дать людям возможность уловить истину в силки слов. Это путь постижения Логоса через слово.

10. Несколько настораживает, что знаменем вневизма выбран Иннокентий Анненский – поэт, несомненно, интересный, но выражавшийся так неопределенно в стихах при отсутствии ясной теоретической программы, что основоположники таких противоположных модернистских течений, как символизм и акмеизм, считали его «своим». (Сам поэт ни к кому не примыкал, да и умер раньше, чем его ученик Н. Гумилёв сделал заявку на акмеизм). Между прочим, стихи А.Филимонова (отца вневизма) тоже часто грешат аналогичной если не «тёмностью», то «сумеречностью», хотя и более оптимистичны.

11. Сам И.Ф.Анненский, оставаясь человеком в основном «западного» сознания, тем не менее склонен был воспринимать действительность несколько «дзенбуддистски»: мир у него – некая болезненная среда, приносящая мыслящему субъекту страдания (будь то человек, кукла в волнах водопада или осенний умирающий лист в луче света от фонаря). «Тоска небытия» - одна из основных эмоций его лирического альтер-эго.

12. В целом у вневизма много сходства с символизмом, и новое направление может наступить на те же грабли, что и предшественники. Символисты также претендовали на нечто большее, чем просто литературное направление, предлагали свой метод познания мира. Они поначалу верили, что язык символов поможет им всем найти истину и радостно слиться в ней. Но символы оказались только подменой, иллюзией истин, причем крайне субъективной. В результате – распад и кризис. Символизм привел почти к дзен буддизму, к отрицанию мира, к идее, что реальность – сон, а точнее, небытие. Нужны ли вневистам эти грабли и как их избежать – вот вопрос!

13. Возможно, ответ все-таки лежит на путях, близких к философии православия. Идея мира как Логоса, Слова Божьего – некой программы, заложенной в мироздании, довольно плодотворна.  Православная антропология учит о двух видах слова: внутреннем и внешнем логосе. Внутренний логос можно условно сравнить с непосредственным видением вещей, интуитивным познанием, созерцанием Бога; это - духовная сторона логоса. В душевном плане поле действия внутреннего логоса - это тайники сердца, где хранится в закодированном и зашифрованном виде вся информация, которая генетически свойственна человеку. Эта информация настолько велика, что античные философы склонны были отождествлять познание с припоминанием. Кстати, об этом сказано в манифесте литературной группы «Окно».

14. Тем не менее, разделение духовного и душевного, несмешение этих понятий – дело тонкое, но именно здесь проходит водораздел между субъективистскими и объективистскими концепциями. И, наверное, вневизм должен определиться в этом более точно, если он претендует быть чем-то.

15. Постмодернистское представление о мире грешит эклектизмом и всеядностью. Это еще не беда. Хуже то, что постмодернизм превращает жизнь в холодную эстетскую «игру в бисер», конструирование ситуаций из мёртвых кубиков, отрицая наличие в мире чего-то живого, истинного и настоящего. В этом тоже можно разглядеть параллель с «днём Брамы», когда творец, грезя наяву, создаёт миры. Но придёт ночь – и он сбросит с доски надоевшие фигуры. Вневизм по своему замыслу призван преодолеть это искушение.



Александр Темников

ДЕТИ КОСМОСА  или  ПЕСНЬ ВРЕМЁН                   

Законы Времени, Природы
В далеком будущем Земли
Подвластны будут для народа
За исключением Любви.

В конце звучания всех Песен
И Свадебных колоколов
Для Правды мир наш будет тесен,
За нераскаянность – суров!

Мы в этом времени – танцоры
На колком поле бытия…
Среди космических просторов
Тропа у каждого своя!


Не виден путь: в мечтах намечен он.
С годами всё отчётливее ясность;
То исподволь ведёт, то на рожон,
Не так и важно, – только б не напрасно.

Что путь? Прямая или кривизна
Блужданья к точке, к вожделенной цели,
Которая – судьба, волшебный знак
Быть вровень монументам Церетели?..

Всё проще. Путь туда, где виден свет
Свечи конечной или глаз горящих
С планеты Счастья, где несчастных нет,
И свет – спасенье на него летящих.


Природа позаботилась о нас:
Зима врасплох нас, как всегда, застала,
Чтоб человек творцом в весенний час
Проснуться мог, предчувствуя Начало.

В замёрзших ветках разглядеть цветы,
В безмолвье ледяном услышать трели.
И почками одетые кусты
Вновь приютить в оттаявшей постели.

Раскрашивал Этьен де Силуэтт
Природы профиль чёрно-белым цветом,
Двухмерностью выписывая след
Для любованья формой в мире этом.


Луч солнца внезапно нагрянул в окно.
Проснулось высокое утро.
Очнулось искусственное волокно –
Связь выдала новую мудрость.

И мудрость, лелея своё торжество,
(А утро и дня мудренее),
Сияла и в бронзу одела его,
В надежде, что зазеленеет.

Не зря ли проделан из прошлого путь,
Узнать им скорей интересно.
Луч  мыслил к кому-то в окно заглянуть,
Она же куда – неизвестно.


Из подручных мелков картину –
Просто женщину – сотворю.
Не Великую Катерину,
А придуманную, свою.

Не фигуриста? Дело вкуса.
Не путана, не баобаб.
Сам поверю, не даст искуса
Мужикам без ума от баб.

Будет в меру рябой, худущей
В тех, сокрытых от глаз местах;
Не кричащей и кровь не пьющей
За проступки-глотки в делах.

Нос-картошка, не платье – роба.
Не эдемный пейзаж, а быт.
Напиши такую, попробуй, –
Чтоб за душу её любить?!


Наш миг – игра. Не это ли всерьёз!?
Нет ничего серьёзнее игры.
Партнёры мы (комар, не суйте нос)
Из повзрослевшей рано детворы.

Не проиграть, не выиграть – наш старт,
Бежать к себе, считая этажи.
Не выиграть, не проиграть, а – жить!
Испытывая подлинный азарт.

Наш миг – игра на всю копейку – жизнь!
В обиде не швырнём игральных карт,
Не зачехлим в пенал карандаши,
Не разбазарим свой нехитрый скарб.

Не оторвать – игра на интерес.
Серьёзно шутим, оставаясь в снах.
Ведь в каждой шутке доля шутки есть,
Как пятый угол в четырёх стенах.

С листа играем, часто на авось.
И в тексте все известны нам слова.
В игре мы настоящие насквозь,
А в жизни – фальши отданы права.

Мы от игры смертельно устаём,
И от неё же набираем сил.
Завидуем играющим вдвоём
Хоть в кратере на краешке Курил.



Алексей Филимонов

*   *   *

W на шапочке мастера -
Откровенный VneVizm
С основанья характера
До космических тризн.

Из глубин всесознания,
Воссияв дубль ве,
Осенённое знание
Пересохло в молве.

Но родник внезабвения,
Без оков, налегке,
Вдруг почувствован гением
На своём языке.

И Набоков развеянный,
Отошедший в Веве*,
Смехом, в бездне потерянным,
Эхо шлёт синеве!

* Набоков умер во франкоязычном городе Швейцарии Vevey.


       И музыка. Только она
       Одна не обманет.

                       Георгий Иванов

В сиянье строк нетерпеливых
мгновение запечатлеть,
стиха приливы и отливы -
бессонную, скупую речь.

В двенадцать ровно... эти звуки,
и блоковский парит смычок
над ожиданием разлуки,
теперь последней, и щелчок -

то посвист соловья над розой,
уже вступившей тяжело
в предел страдания морозов,
сковавших чаянья и зло.

А над Невой - фламандский трепет,
где молод Пётр, и синева
акмеистичная, и лепет,
ещё не пролитый в слова.


О ты, кому я предназначен,
Верни вселенную мою!
Но заперт я и опрозрачен,
Молясь глухому хрусталю.

Вокруг в сиянии алмазов
Блестят и блещут провода,
Кристаллы яви и экстаза
Соединяя навсегда

Бессмертных в Бозе величавом,
Избранников из бытия,
Восставших поделиться славой
В свеченье сна-поводыря.

И мне вручен сапфирный посох,
И в зеркалах внебытия
Он преломляется вопросом
Границы рая и огня.


Чуть вздрогнул первый неокрепший лёд,
И жёлтый пламень ровной полосою
Проложит путь по остекленью вод,
Соперничая с парусной звездою.

Она в ночи очертит полукруг,
Как стеклорез из яви первородной,
Узор оставит и немой испуг:
Свет фонаря над лункою холодный.


Иду к тебе сквозь сон, двуликий Хаос,
К твоей скульпторе на брегу Невы,
Где может быть другой, вчера скитаясь,
Вот также молвит: вы - это не вы.

И фонарями путь уже расцвечен,
Жемчужин ровен отрешённый ряд,
Переступая воздух, сир и млечен,
Они на рубеже времён чадят...

И вправду показалось... Ленэнерго
Заменит керосинщиков подвал,
Клубится суть, расплескивая эго,
И бездною укрыт судьбы вокзал.


Годоворот, боговорот,
Год жерновами мелет души -
Вновь кто-то спящий восстает,
И снова сходит в ад послушно.

Но через трещины камней,
За пазухой коловращенья,
Сквозит один из лишних дней
Вне времени и вне прощенья.

Крупицей вспыхнуло ничто -
Неосязаемая воля,
И снова бог распят за то,
Что гвозди вышли из ладоней.

В немую пауза веков
Уйди желают пилигримы,
Где зеркала плодят оков
Чарующие пантомимы.

О боги, как грустна земля,
Но луч невидимой зарницы
Из праха вызволит тебя
Прозренья бархатной ресницей.


Я вижу реки и заливы
На крыльях бабочки простой,
И рек подземных переливы,
И упоенье высотой.

Багровой карты отпечатки,
Где свет кочующей зари,
Остались на моей сетчатке,
Она мерцала раз-два-три...

И на четвертый взмах, смежая
Огни былых материков,
Исчезла в поднебесье рая,
Картограф будущих веков.



Некоторые итоги второй конференции по Вневизму

Для чего нужно было созывать в Доме писателя масштабную конференцию "Вневизм и диалог с восточной традицией", если само вне-направление вневизм как айсберг, лишь частично проявлено в мире идей в материи и никогда не может быть заковано в твёрдые рамки теории? Не поддающийся чёткому определению, как "дао", вневизм - потусторонность здесь, мечты человечества в яви культуры - так можно было бы охарактеризовать внутреннюю концепцию форума, посвящённую Востоку, точнее кое-чему из того, что Восток очень долго аккумулировал из самых разных источников и чем щедро делится с нами Китай, Индия, Япония, Иран, Тибет. Конечно, при нашей способности к диалогу. Это первый аспект конференции. Второй - стремление жить в столице идей, подспудное пребывание вечном потоке энергии мысли, преображённой в слово. Мне показалось, что лица выступавших и слушателей были озарены этим чувством причастности к методологии "нового" мышления вневизма, противостоящего позитивизму и его производной - постмодерну. Диалектика вестности проходит сквозь нас, и крупицы потусторонности оседают на ресницах дня и ночи. Собственно, форум вневизма, ставящий проблемы жизни и смерти произведений писателя – не случайно он снова проводился в расцвете Скорпионе – если не структурировал наше понимание Времени и ощущение себя вне хаоса официозных писательских структур – то дал путь к “шестому чувству” (Н. Гумилёв) идеи красоты, изгоняемой из литературы под самыми разными предлогами. Диалог культур продолжается, и это единственный диалог, который не требует от человечества жертв и отречения от своего “я”, ибо вечен свет из глубин,  присутствующий в нас.

Алексей Филимонов




Вопрос: - Что есть внезапное Просветление?
Ответ: - "Внезапное" - означает освобождение
от омрачающих мыслей немедленно;
"Просветление" означает понимание
- что Просветление не есть то, чего можно достичь.

Мастер Океан Мудрости "О внезапном Просветлении" (VIII в.)

Внезапность. Поэтическое мастерство, стиль стихосложения и подборка слов оттачиваются годами каждодневного труда – любой талант и даже гений это, как известно, 98% труда. Другое дело, что массе стихотворцев не хватает оставшихся двух процентов. Но и гений не раскроет себя без великого усилия. Легкость приходит потом. Однако все это лишь формальная сторона. Успех здесь достижим для многих. Но именно Внезапность (2%, а может быть и того менее), выражающая себя через совершенство поэтической формы, создает настоящий талант, создает гения.
Настоящий творец – поэт, художник, ученый, философ, можно назвать любую область социальной деятельности (разве Наполеон не был величайшим гением войны и государственного устроительства!) – ведом Внезапностью, спонтанным и повелительным импульсом, идущим из самых сокровенных  глубин Духа, из Вне. Внезапность известна руке самурая, молниеносно в нужный момент рассекающей острой сталью катаны своего противника. Внезапность ведома адепту дзен, достигающего столь же молниеносного озарения. Но во всех случаях, прежде следует формальная подготовка, часто после отвергаемая напрочь в пользу спонтанности.
Великий Гераклит изрек: «Молния правит всем». Внезапность-Молния правит и творит, вырывает из тьмы непроявленной потенции формы мироздания. Молния есть Логос – Слово и Мысль Творца и Правителя. Что может быть ближе Логоса Гераклита настоящему выразителю Слова – Поэту? А Слово-Логос и есть Внезапность, Внезапность опасная, ибо она «острее меча обоюдоострого». Меч есть атрибут войны и воина, в нашем случае воина «брани духовной», самой важной брани, ибо «Война - отец всех вещей, отец всего: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными». Античный Мудрец царского рода прозрел самую суть Мироздания, не отменяемую желаниями и надеждами слабых людей на вечный мир. Но война прежде творится в духе, прежде создаются смыслы, соответствующие вызовам Судьбы… или не соответствующие им. Жизнь и Смерть в Слове! Если Слово живое, настоящее – оно дарует жизнь, если мертвое, механическое, обветшалое, подобно сброшенной змеиной коже, тогда оно бесполезно, а часто и убийственно.

Здесь мы вновь подходим к Внезапности. Только она дарует изреченному Слову огромный потенциал энергии живого Смысла, а значит и возможность устоять в очередном акте вселенской драмы вечной войны воль и интересов.
На память приходят слова Гельдерлина: «…и к чему поэты в скудные времена?». Именно поэт и философ, каждый со своей стороны, в «скудные времена», когда сущее опускается на самое дно возможного, подходит в великой опасности к пределу своего существования, именно тогда, на этом пределе, через Слово становится возможным новое открытие сущему, во всем сияющем великолепии, доселе сокрытого Бытия. Но это лишь вероятность и последний Бог, быть может, так и не кивнет человеку, а ночь бытия плавно перетечет в вечность абсолютного небытия. Риск велик, но мы не в силах его избегнуть, будучи заброшенными именно для этого испытания в мир.
Здесь и сейчас вся первоначальная активная ответственность лежит на Поэте и Философе: смогут ли они уловить импульс Внезапности и передать его посредством мастерства Слова? Но и с пассивной человеческой массы никто не снимал ответственности. А потому от того, готова ли она воспринять даруемое и воспримет ли его, все зависит в не меньшей степени. Что увлечет людей – цветные фантики «удобной жизни» или устремленность к непреходящему, явленному в Слове творцами новых смыслов и ценностей? В первом случае победит мертвое слово, во втором – живое Слово и масса, – лучшие ее представители, –перестанет быть толпой, преобразится в собрание людей.

Это сложный путь, почти или даже уже полностью невозможный. Мераб Мамардашвили так определил его суть: «Только  в сильном состоянии рождается достоинство, мысль, истина и так далее. Когда мы не в сильном состоянии, мы мыслим плохо, более того, и поступаем плохо, ведь греки не случайно говорили, что раб есть раб – это человек, который не решился умереть. Война, как говорит Гераклит, есть условие всего. Сильный – это держание состояния».
Итак, мы остановились на невозможности реализации пути сильных. Все тягловое прошлое и его инфернальный итог в настоящем, как бы говорят нам: «вы обречены». Это закономерно и справедливо. Но эта закономерность непрерывной континуальности действительного, обыденности, Судьбы. В интервью Максиму Калашникову известный психолог-экстримал Олег Бахтияров сказал следующее: «…все известные нам законы – природы, социума, исторические законы, и все прочие законы – направлены против нас. Против нас как народа, государства, расы, наконец… Когда мы сталкиваемся с такой ситуацией, мы должны найти либо другую конфигурацию законов, которая нас устроит, либо суметь организовать действия вне законов, вне исторических законов, вне законов социальных и прочая… Здесь нужно понять, что законы, которые мы видим в мире – это законы которые проистекают из наложения структур нашего сознания на мир. И если нам эти законы не подходят, значит, мы должны найти что-то другое».
Это «другое» дарует Внезапность, приходя с другой стороны и разрушая иллюзию непрерывности, детерминизма и историцизма. Внезапность есть нечто парадоксальное – невозможное ставшее возможным, молния мужественного светоносного Мардука, рассеивающая вечную тьму женственного сна мировой инерции-Тиамат…
С нашей точки зрения Вневизм и настоящая поэзия вообще есть одно из важнейших приуготовлений великой Внезапности, того, что Хайдеггер называл Эрайгнисом (Er-Eignis), поворотным, ключевым событием истории. Однако, повторюсь, все это есть лишь ничем не гарантированная возможность, которую мы либо реализуем, пребывая, выражаясь понятиями Мамардашвили, в «сильном состоянии», либо упустим, если предпочтем легкость комфорта «удобной жизни».

Вячеслав Фаронов


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » События и анонсы » Материалы Конференции "Вневизм и диалог с восточной традицией" - 2013