ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » Книги » Краткость не всегда сестра... Андрей Романов


Краткость не всегда сестра... Андрей Романов

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

ПОЭТЫ ГРАНИТНЫХ БЕРЕГОВ

Серия книг: «Живая антология»

Андрей РОМАНОВ

КРАТКОСТЬ НЕ ВСЕГДА СЕСТРА…
ИЛИ
РАЗГОВОР С МОЛОДЫМИ ПОЭТАМИ ЧЕРЕЗ СОРОК ЛЕТ.

Перекличка со статей Л.И. Хаустова «Разговор с моло-дыми», (Альманах «Молодой Ленинград-1976»).

Краткость не всегда сестра... Андрей Романов

Почему лирические стихи нужно создавать только от первого лица? Да всё потому, что каждый конкретный читатель, увидев в тексте местоиме-ние «я», внутренне поставит себя на место автора. И тогда всё,  что было написано вами, непременно станет достоянием другой души, а сопережи-вания чужого вам человека по поводу ваших стихов неожиданно окажут-ся для него личными переживаниями, без которых ваши стихотворные тексты никогда высокой поэзией не обернутся.

ВМЕСТО ЭПИГРАФА ЛЕОНИД ХАУСТОВ:

ОТРЫВКИ ИЗ «РАЗГОВОРА С МОЛОДЫМИ»

Рождение стиха – это сложный и тонкий процесс, в котором стремление поэта выразить содержание как бы само находит нужную форму. Иначе говоря, рождение стиха во многом интуитивно. Чаще всего новое стихотворение представляет собою строительную площадку для дальнейшей работы, где взыскательный автор – и архитектор, и прораб, и рабочий, действующий на ней.
…Стихи не пишутся «на тему». Убежден в обратном: тема рождается из материала. Чего не терпит поэзия – так это прописных истин.
Сегодня, наконец-то у критиков не в чести декларативные трескучие стихи почему-то именуемые «газетными». И всё-таки они появляются многословные или краткие, внешне актуальные произведения.
«Читатели отличат Лермонтова от какого-нибудь фразера, который занимается стукотнею звучных слов и богатых рифм, который вздумает почитать себя представителем национального русского духа потому только, что кричит о славе России, кстати нисколько не нуждающейся в этом».
Как убийственно это сказано!
Риторические, многословные стихи противоположны понятию талантливые.  «Талант – это самоограничение», – говорили древние греки. «Талант это умение удивлять правдой», – писал Лев Кассиль.
Жизненность – сущность искусства. Больше всего на свете художник должен любить жизнь.
Несуразности, встречающиеся в стихах, часто объясняют «своим видением» поэта. Большим недостатком многих наших поэтов является бедность их словаря. К примеру, получая в 1946 году из рук редактора рукопись своей второй книги стихов, я обратил внимание на подчеркнутое им в двадцати местах слово «ветер». При этом редактор сказал: «Не думайте, что я прочитал вашу рукопись. Просто я все рукописи молодых поэтов проверяю на слово «ветер», и, как видите, не напрасно. Поищите, пожалуйста, что-нибудь посвежее ваших «ветров».
Восприятие стихов – процесс сугубо творческий. Чтобы испытать радость от чтения стихов, необходимо, не скупясь, тратить душевную энергию. К сожалению, приходится встречать молодых поэтов, которые заявляют, что, мол, читать стихи они не особенно любят, а любят только их  сочинять. Смею уверить: тем, кто равнодушен к чтению стихов, никогда не удастся написать что-либо стоящее. Воспитать в  себе читателя пристрастного, заинтересованного, компетентного – первостепенная задача каждого молодого поэта.

АНДРЕЙ РОМАНОВ ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ ПРОДОЛЖАЕТ РАЗГОВОР СВОЕГО УЧИТЕЛЯ С МОЛОДЫМИ ПОЭТАМИ ВСЕХ ПРЕДСТОЯЩИХ ВРЕМЕН.

Практические выводы из подобного сегодняшнего разговора нынешние молодые вряд ли сумеют сделать. Ведь в отличие о Л. И. Хаустова, вступившего в 1975-76 годах в диалог с надвигающимся поколением поэтов, сегодняшние «гении» нас вполне могут и не услышать, ибо они никак не зависят от качества написания своих бессмертных виршей. С их стороны идет постижение неких «новых стихотворных форм», и, по  мнению, бытующему в младопишущей самоуверенной среде, чем формально «хуже», тем лучше! При этом сами молодые считают нас престарелыми маразматиками, ничего не понимающими в современной поэзии, во-первых, а во-вторых: они еще смеют изгаляться над теми, кто был нами принят в Союз писателей России в возрасте до 35 – 40 лет. Дескать, пусть вы из себя, якобы, там что-то представляете, а печатают-то в «Молодом Петербурге» все-таки нас, а не вас молодых членов Союза!
Катастрофическая несправедливость!
Кормить «улицу» за счет бюджетных средств, выделяемых исключительно для членов Союза писателей, не могут оправдать никакие издательские «традиции» советского периода. Тогда нам было понятно, что фактически единственный альманах, где с нами еще быть может станут «церемониться», – это «Молодой Ленинград». Во всех остальных изданиях, к примеру – «День поэзии», или «Нева», «Звезда» или, «Аврора», разговор с молодыми, хотя бы и выпустившими первые книги, был весьма жесткий.
Этот разговор начинался с первой страницы принесенной поэтической рукописи и заканчивался на ближайшем огрехе, – с объективной (подчеркиваем) точки зрения редактора-составителя. К примеру, – натолкнувшись в шестой раз на слово «ветер». Времени на «строжайший отбор» у штатных сотрудников издательств практически не было. Хватало лишь на членов Союза писателей СССР и России, поскольку последних положено было публиковать по статусу! Причем эти стихотворные произведения, даже при всей подчас малоодаренности, отличались достаточным профессиональным уровнем.
Молодые могли фыркать в кулуарах Дома писателя, что, мол, к примеру, Б. Кежун, В. Азаров, П. Ойфа и тому подобные поэты, ничего из себя не представляют, но вступить с ними в соревнование на ринге печатных площадей они имели возможность только при создании практически высококлассно «сделанных» стихов.
Эти требования, – «Делай с нами, делай, как мы, делай лучше нас!», – собственно говоря, не изменились даже по прошествии  нескольких десятилетий.  Поэтому мой откровенный разговор с нынешним поколением «молодых», хотелось бы начать с тех азов, без которых их стихотворные потуги будут благопристойно заканчиваться книжками, изданными за свой собственный счет.
Весьма уважаемая мною прозаик-документалист М. Боженкова в недавней телефонной беседе весьма недвусмысленно возразила мне, что только грядущие поколения способны разобраться, в том, кто сегодня создает «гениальные» или весьма близкие к этому понятию произведения. Но я еще раз хочу напомнить всем, что мы абсолютно не глупее наших потомков. И, владея более чем двухсотлетним литературоведческим опытом, можем с достаточной степенью вероятности определиться, кто же станет представлять сегодняшнюю поэзию на вневременном форуме грядущих лет.
И это будут именно те поэты, которые работают в рамках традиционного русского стихосложения; при этом надо учесть, что оно практически себя не исчерпало.
Итак, на что хотелось бы обратить внимание наших молодых поэтов? Во-первых: на их собственную молодость. Начинать работу в литературе после выхода на пенсию, просто не серьезно. В свое время, когда престарелый солист балета Мариинского театра стихотворец М-ский сунулся со своими наскоро испеченными виршами в Союз писателей, я вынужден был ему сообщить, что работе над стихами никогда нельзя придавать статус «второй» профессии.
– Вы же не возьмете меня в балетную труппу, если мы сейчас с А. Мальцевой исполним для вас вальс или бразильское танго? Нет. Тогда почему вы хотите на счет «раз два, три!» стать профессионалом в деле, которым я в частности занимаюсь без малого сорок  лет?
Поэтому молодые поэты должны забыть слово «вдохновение»! Ужасно, но факт… Почти ежедневное создание новых стихов, вне зависимости от завтрашней контрольной работы по физике, или неожиданного вступления в законный брак вашего очередного «предмета вдохновения». Объективный философский закон перехода количества в качество действует в этом случае безотказно. Из примерно двухсот стихотворений, написанных молодым поэтом за год, реально не менее тридцати на первых порах будут представлять интерес для неопределенного круга читателей. Запомните: существует реальная удручающая статистика: из десяти тысяч стихотворений, написанных поэтами, всего сто из них оказываются востребованными через год. Только десять стихотворений проживают десятилетие, и лишь одно – может рассчитывать на упоминание через сто лет. И когда уважаемый А. Ахматов сообщает, что его талантливый 37-летний ученик написал за свою сознательную жизнь тридцать (!) стихотворений, то можно лишь посочувствовать  ученику по поводу бессмысленного прожигания его творческого времени и отпущенного ему дарования, а учителю – по поводу растраченных вхолостую занятий на передачу стихотворного опыта.
Следовательно, – каждодневная напряженная работа. Как изволил повторять за римскими классиками Ю. Олеша: «Ни дня без строчки»…
Однако надо помнить, что любое дело, – хоть сколачивание табуреток, хоть возведение кирпичной кладки, хоть изготовление кирзовых сапог,  – требует от мастера квалифицированной работы. Есть у столяров такое профессиональное понятие, как «заподлицо». Так вот и стихи нужно делать «заподлицо», в соответствии со строгими правилами русского стихосложения и «великого и могучего» русского языка.
Иными словами запросто стихи написать невозможно, нужно пройти тяжкую школу профессионального мастерства, освоив ее так, чтобы можно было бы повторить вслед А. Твардовскому: «Вот стихи, а все понятно, всё на русском языке». Помню, как на семинарах, которые мне посчастливилось вести со Львом Куклиным, маститый руководитель вежливо интересовался у некоторых наших подопечных, какую оценку они имели в школе по русскому языку. И узнав, что «твердую тройку», сочувствующе кивал: «Оно и видно по вашим стихам, уважаемый, что на тройку. Оно и видно…».
К сожалению, Лев Валерианович не договаривал, что, изучая лишь по книгам правила грамматики, постичь премудрости русского языка для создания стихов практически невозможно. Помните знаменитую поговорку, что ребенка надо учить, пока он лежит поперек лавки? Вот то-то и оно… Только при  постоянном общении со взрослыми, владеющими в совершенстве русским языком во всем его многообразии, четырехлетний карапуз овладевает на подсознании всякими грамматическими тонкостями, в дальнейшей жизни применяемыми автоматически. Находясь же в ясельном «стаде», маленький русский человек, общаясь со сверстниками на «детском языке» может научиться лишь   мычанию, а от затурканных воспитательниц исключительно отдельным выкрикам типа «нельзя!», «короче» или  «прикольно». Не обижайтесь на меня мои молодые коллеги по перу, но      А. С. Пушкин в детский сад не ходил.
Из всего вышесказанного следует лишь один неутешительный вывод: для создания поэтических шедевров одного «вдохновения» просто недостаточно! Для этого существует жестокий ряд необходимых условий, при отсутствии которых творческий процесс превращается в адовы муки преодоления классической формы в ущерб «бессмертному» содержанию.
Я уже не говорю о природном маломальском музыкальном слухе, без которого процесс органичного аллитерирования строк и строф будет для начинающего поэта попросту недоступен.
Но допустим, что молодой поэт первых два объективных условия «выполнил»: и слух-то у него есть, и в знании языка не откажешь. Но тогда необходимо самоустраниться от окололитературной молодежной тусовки и начать овладение «секретами» профессионального мастерства, желательно под квалифицированным наблюдением опытного мастера. А у нас с опытными мастерами дело катастрофически швах! Загляните в любые московские издания, о питерских я даже и говорить не стану, – практически из рифмованной продукции нечего почерпнуть!  А почему? Да потому что даже «Литературная газета» вынуждена публиковать подборки поэтов и поэтесс, стихи, в которых нет самого главного – поэзии. Куда же она девается?  Да все туда же: в скрупулезное описание минувшего, в исторические экскурсы, в стихи о стихах, в пейзажную лирику, в обличительные лозунги и клеймение врагов Руси, в переписывание Ветхого и Нового заветов и, наконец, в отказе от истинно лирической доминанты, а если говорить попросту, по-рабочему, – от темы здоровой любви мужчины к женщине, ко взаимному продолжению рода человеческого…
Но еще одно ключевое условие: поэзия  рождается в стихах исключительно при соблюдении всего комплекса профессиональных  навыков, овладение которыми невозможно без применения так называемого метода «камертона».
Об этом вам никогда и никто не скажет в открытую. Девяносто процентов пишущих стихи об этом методе просто не догадываются, а если и применяет его, подражая столпам отечественной поэзии (Есенину или Рубцову, Мандельштаму или Цветаевой), то дальше подражания дело не идет.
А ведь концертный рояль без этого маленького U-образного помощника не настроить, как невозможно самостоятельно настроить на профессиональную поэтическую работу обычный человеческий мозг.
Для того чтобы  применить «метод камертона» не в ущерб собственному творчеству, нужно сделать для себя чтение чужих стихов обязательным занятием. Еще в начале 60-х годов на «Поэтической пятнице» в газете «Смена» поэт-фронтовик Г. Б. Гоппе рекомендовал нам читать «миллион стихов». И он был категорически прав! Это сегодня каждый «уважающий себя» молодой поэт, к сожалению, читает исключительно самого себя. И если в периодическое издание его собственные вирши по той или иной причине не попали, то всё остальное, опубликованное там, ему и подавно не интересно.
Так что же всё-таки читать? Всё подряд, включая классическую поэзию, стихи советского периода, а также сегодняшнюю, предлагаемую в широком ассортименте, самодеятельную кухню самиздата. У вас будет развиваться вкус, вы научитесь реально отличать хорошее от плохого с первых четырех строк, станете строже относится к самому себе. И когда те или иные фрагменты чужого стихотворения схватят вас за живое, берите перо и бумагу, включайте компьютер и, строго ритмически и интонационно следуя за каждой прочтенной строкой, создавайте свое стихотворение, как бы по мотивам прочитанного. Желательно чтобы камертоном были отнюдь не стихи вышеперечисленных классиков.
К примеру, лично мне помогли в этой ситуации абсолютно нелюбимый мною П. Антокольский. Или малоизвестный Федор Сухов из Н. Новгорода.  Или весьма известный Валентин Устинов из Петрозаводска. Когда на пленуме 1998 в году Надежда Мирошниченко из Сыктывкара вслух читала в его присутствии мою, по ее словам, весьма самобытную поэму «Купанье в полночь», Валентин Алексеевич решительно отрицал, что она написана мною по мотивам его «Веснянки».
Конечно, многое из того, что будет создано вами с помощью этого метода, классикой литературы не станет, но зато вы научитесь, как я уже говорил выше, делать стихи заподлицо. И уж тогда-то формально придраться к вам ваши недруги, увы, не смогут. И когда они станут, скрежеща от зависти зубами, говорить, что вы всего лишь (!) «научились рифмовать», имейте в виду, – виртуозное владение точной рифмой одно из важнейших достоинств поэтической продукции.
Почему я назвал ваших друзей-оппонентов – недругами. Да потому что в поэзии окололитературная тусовка весьма недружелюбно относится к тем из нее, кто, не сорвав голоса, реально добивается творческого успеха.  Это всё равно, как если бы вы, будучи высококлассным скалолазом, настырно преодолевали бы высоту, приближаясь к заветной вершине, а зрители, стоящие внизу, на подсознании только одного и желали бы вам: оступиться и разбиться.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПРИГОДНОСТИ НАЧИНАЮЩЕГО ПОЭТА

Вполне закономерным итогом вашей стихотворческой деятельности должна стать первая книга. Сегодня эту книгу издать баснословно просто: написал 30 стихотворений за 37 лет жизни, сложил в кучу и под названием «Избранное» отнес в типографию. Потом расплатился за тираж и раздал его друзьям и знакомым. Ура!!!
А что делать дальше? Прожить еще 37 лет – проблематично, даже кропая по одному стихотворению в год… Вам может не хватить или самой жизни, или серого мозгового вещества.
Первую книгу мне предложили издать, когда мне было уже 28 лет. Уважаемый Леонид Хаустов безжалостно повычеркивал из составленной мною по собственному разумению рукописи половину стихов. Другая половина изобиловала пометками и контекстными рекомендациями, чего бы уважаемый метр желал видеть в каждом оставленном стихотворении.
– Даю тебе двадцать один день. Когда вернусь из дома творчества, звони, приноси исправленную рукопись. Может быть, тебе повезет, если справишься с моим заданьем.
Мне повезло.
Но то, как я просидел двадцать один августовский день за письменным столом, показалось мне легкой прогулкой, после звонка Светланы Молевой, – редактора третьей кассеты Лениздата.
Слава Богу, я работал у Пяти Углов и мог добежать до Лениздата в обеденный перерыв. Но больше всего я боялся не понравиться С.В. Молевой в первые секунды встречи. Недаром ведь свою первую книгу тот же А. Кушнер недвусмысленно назвал – «Первое впечатление».
На меня пристально глянула из-за письменного стола женщина-ровесница, и мне стало ясно, что отрицательного впечатления я на нее, слава Богу,  не произвел. За соседним столом, прислушиваясь к нашему разговору, трудился Б. Г. Друян.
С. Молева предложила мне, во-первых: кое-что подправить, а во-вторых: принести еще строчек двести.
И эти «сто или двести» продолжались до тех пор, пока мою 32-страничную первую книжицу не собрались, наконец-то, сдавать в набор. Прощаясь, я вежливо поинтересовался, что с этого момента мне не надо будет подносить еще энное количество стихов, ведь у меня, –  их просто больше нет! Редактор вежливо уведомила молодого автора:
– Всё-всё. Мы ведь и так провели  с вами, Андрей Владимирович, большую работу… – И вдруг, хитро подмигнув, спросила, – а всё-таки еще пятьдесят строчек, может быть, до  завтра найдете?
Я нашел… И в этот досыл попало мое единственное, написанное белыми стихами произведение о Лермонтове и Тенгинке. С. Молева, посоветовавшись с Б. Друяном, немедленно поставила его в книгу, и именно оно, год спустя, своим неординарным подходом к интимным фактам из лермонтовской биографии повергло в шок всю присутствующую на секции поэзии литературно-критическую общественность.
  Это была жестокая проверка на так называемую профпригодность. Но чтобы подготовиться к подобному «счастливому жребию», могущему выпасть нам в любой промежуток творческого времени, нужно было иметь «в столе» те самые пресловутые «сто-двести» вполне приличных строк на каждый (!) визит к редактору, работающему над вашей персональной первой книгой. 
Давайте, займемся арифметикой, отбросив всякие философские законы о переходе количества в качество.
Будем брать по минимуму:
* 100 строк х 20 визитов=2000 строк;
* 2000 строк : 5 лет = 400 строк/год;
* 400 строк : 10 мес. = 40 строк /мес.
Как вы понимаете, этого катастрофически мало для создания качественной продукции, да еще и подлежащей вполне вероятному редакторскому «жесточайшему отбору».
Попробуем с другого конца:
* 24 строки х 10 стих-ний = 240 стр./мес;
* 240стр./мес. х 10 мес. = 2400 стр./год;
* 2400строк: 10 визитов = 240 стр./визит.
А вот это уже другое дело! Если у вас даже затребуют по 200 строк у вас останется в запасе по 50 строчек на визит, а всего около 1 авторского листа (семиста поэтических строк) резерва.
Но один авторский лист – для молодого, «красивого, двадцатидвухлетнего» поэта, пожалуй, маловато… Поэтому увеличивайте производительность труда, не стесняясь каждодневной работы над строкой, строфой и целым стихотворением. И не надо играть в кошки-мышки с поэзией, а именно, накатав «рыбу», откладывать чистовую отделку «на потом». Делайте хорошо сразу! И тогда количество наверняка перейдет в качество.

ЗАКОНЫ СОЗДАНИЯ ВЫСОКОКЛАССНЫХ СТИХОВ

Не менее важным подспорьем в создании высококачественной стихотворной продукции являются объективные законы русского стихосложения, без понимания которых на поиск нужного слова в строке будет уходить масса времени, не приводящего к удаче.
И первым из этих законов станет для вас закон палиндрома (перевертыша) по согласным звукам. Поэт Хлебников, потративший жизненное время на создание целой поэмы, в которой каждая строка представляет собой вышеуказанный перевертыш, ничего «городу и миру» не доказал.

«Кони, топот, инок,
Но не речь, а черен он…»

С таким же успехом сеньор Буратино тупо смотрел на палиндром, предложенный ему многоумной Мальвиной, «А роза упала на лапу Азора», – являющийся строкой из А. Фета, и никак не мог взять в толк: на чёрта ему этот самый Азор.
Не уподобляйтесь Буратино! И помните, – в русском стихосложении палиндром по согласным звукам всегда выручит вас, когда вы будете мучиться со словом, отыскивая его,  для того чтобы вставить в середину строки. Палиндром по согласным звукам поможет вам, уже определившимся с концевой рифмой, найти смысловое слово, открывающее смежную рифмующуюся строку, а уже по нему – заодно управиться и со смыслом последующей строки.

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя.
То как зверь она завоет,
То заплачет, как дитя.

Палиндром – это основное свойство русской поэзии. Без него вы не сможете выполнить процесс органичного аллитерирования очередного поэтического фрагмента. Конечно, вам не следует уподобляться К. Бальмонту и выдумывать очередной «чуждый чарам черный челн», или вслед за нерадивыми одноклассниками выдавать на гора опусы, типа «Отец Онуфрий осматривая окрестности Онежского озера обнаружил…» и т.д., и т.п. 
Сочетания согласных звуков в русской поэзии – классический метод обретения собственного поэтического голоса.

О весна без конца и без краю,
Без конца и без краю мечта.
Узнаю тебя жизнь, принимаю
И приветствую звоном щита.

Ненавязчивое высококлассное сочетание согласных звуков СН, ЗН, ЦН, ЧТ, КР и ПР создает удивительную завораживающую поэтическую картину. И не важно, о чем идет речь в предлагаемом  четверостишии! Важно, что перед нами поэзия! Но без природного музыкального слуха подобные шедевры состряпать невозможно…
Я уже не раз обращал внимание всего нашего питерского стихотворческого содружества, а не только молодых поэтов,  еще на один феноменальный закон. Суть его заключается в том, чтобы количество слов в строке было как можно меньше, по отношению к количеству слогов. Лучше всего, когда слов будет два! Примеры? Пожалуйста:

« …прозрачных улиц. И светла
Адмиралтейская игла».
Или: 
«За край земли держась когтями
телескопических шасси».

При применении метода поэтической экономии цена слова возрастает, потому что смысловая нагрузка на него становится слишком большой. Я не стану приводить примеры  того, как при неумении отыскать единственное слово, молодой автор запихивает в строку целую суррогатную серию из односложных и двусложных компонентов, не всегда попадающих в ритмику стихотворного размера. При этом порой впадает в пропиаренный маразм бессмысленного переноса последнего слова поэтического предложения в следующую строку, а порой и в следующую строфу. Стадо баранов на мясокомбинатовское заклание всегда ведет нанятый для подобного мероприятия козел-провокатор. В поэзии –  подобными делами занимается тот, кому «свыше» поручено спроваживать 90%  молодых поэтов в литературное небытие. Их заталкивают в болото пейзажной лирики, или в черную комнату философских верлибров, заставляя гнаться за черной кошкой, давно исчерпавшей себя западной поэзии. Или идти по тупиковому пути формального поиска, на котором сломали свои шеи и Кирсанов, и Крученых, и Асеев. Во времена застоя в разряд «гениальных откровений» зачислялись попытки молодых иносказательно переписать библию или мифы древней Греции, скрывая за этой дырявой ширмой антисоциалистический контекст.
«Насмешки вечные над львами, над орлами…» – всё это мы уже давно прошли на горьком опыте тех, кто так и остался «пригвожденным к трактирной стойке» сгоревшего Дома писателя.
...Настоящему поэту полиглотство противопоказано; по сути дела, он в большей степени должен быть  дилетантом в максимально широком диапазоне общечеловеческих  знаний и ремесел. Тогда, при условии профессионального, – с точки зрения самого стихотворческого искусства, – применения этих знаний, понятий, навыков, «выработанных человечеством»,  образная палитра становится яркой, неординарной, насыщенной и, что самое главное, удивительно ёмкой. Широкий кругозор позволяет поэту,  при условии применения многоцветного спектра понятий, вместить в объем даже одной строки огромный временной и смысловой пласт.
Поясню для «троечников от поэзии».
К примеру, они нарифмовали бы  о том, что,  «во-первых: в тридцатые годы был такой партийный деятель Карл Радек, сфотографированный с тросточкой-стеком, а также в крагах и очках; во-вторых: он, вместе со всей сталинской гвардией,  загонял севернее семидесятой широты не только папанинцев и челюскинцев; в-третьих: был он внешне  похож на профессора Паганеля  из популярного фильма тридцатых годов, в котором означенный Паганель ищет пропавшего папашу Гранта вдоль всей 37-й параллели, проходя при этом,  в-четвертых,  через Анды Южной Америки, где когда-то жили ацтеки, чьи обнаруженные кости, в-пятых: страшно напоминают вышеозначенный стек».
Я думаю, что при подобном способе самовыражения им понадобилось бы весьма значительное  количество рифмованных строк.
Теперь вновь обратимся к задаче, предложенной мною нашим литературным троечникам. Их-то ответ заранее известен, но вы посмотрите, как ныне покойный Сергей Дроздов изящно, по всем канонам поэтической экономии, доводит до читательских умов свое решение:

Дай косточек сухих, товарищ Радек,
Для ставших снегом безымянных дядек,
Которых за тюленью параллель
Загнал ты дирижерским взмахом стека,
Как будто белой косточкой ацтека,
Пытливый мой профессор Паганель!

В поэзии не всегда  важно  выйти на правильный ответ! В поэзии порой именно «неправильный» ответ являет собою истинную творческую удачу, при этом, словно в  математике, важна красота и простота решения. Что, собственно говоря,  с внешней легкостью и  показывает нам  Сергей Дроздов, трагически погибший в 2004 году.
Возвращаясь к цене поэтического слова, мне бы хотелось обратить внимание на самый главный компонент, без которого стихи, может быть, и состояться, но поэзии в них, к сожалению, ночевать не станет. Вы, уважаемые молодые поэты, можете сравнивать заостренные концы лыж с заячьими ушками, вы можете изобретать метаметафоры, но если вам до сих пор неясно, в чем разница между определением и эпитетом, то грош вам тогда цена! Героические попытки Льва Озерова  обратить внимание «молодых» на чудодейственную роль эпитета  окончилась закономерным крахом. И сегодня 99% поэтов всех возрастов и сословий значения эпитету не придают. А жаль…
Я уже сообщал выше, что у большинства поэтов многословие чаще всего оборачивается словоблудьем.

«На живопись времени много не надо:
Взглянул и опешил. Вот райского сада
Фрагмент – и не важно, что это не сад.
А, скажем, портрет, от которого взгляда
Нельзя отвести, или старый халат…».

Я не стану разбирать по строчкам предложенную «Литературной газетой» галиматью. Скажу только, что на тридцать одно слово в якобы поэтической строфе наличествует всего лишь одно определение «старый»! «Райский сад» трогать не станем, ну разве что укажем на недопустимую для поэта подобного «правительственного уровня» рифму «сад – халат». Значительно лучшим вероятно было бы, к примеру, «сад – маркиз де Сад». Куда подевался эпитет? А никуда! Он здесь и не предполагался, потому что именно о поиске точного эпитета говорил В. Маяковский, когда предлагал перелопатить
«…единственного слова ради
тысячи тонн словесной руды».
Владимир Владимирович естественно хитрил, он прекрасно был осведомлен и об аллитерации и о палиндромах, помогающих поэту в работе над словом.
Зато нынешним гениям «западло» заниматься вышеуказанной «грязной» работой.
Я не знаю, долго ли пришлось Михаилу Светлову  отыскивать эпитет к слову «нож», но всего лишь две его строки
«гильотины весёлый нож
ищет шею Антуанетты»
заставляют меня снять шляпу перед мастерски вылепленным поэтическим образом, за которым со всей очевидностью прочитывается весь ужас нескрываемого контекста. Но мне доморощенные критики, переполняющие окололитературные посиделки со всей ответственностью станут говорить, что «нож», дескать, «веселым» быть не может «по определению».
И тогда мне придется повести разговор о «правде жизни» и «правде поэзии». Чем они отличаются и почему практически всегда смертельно противостоят друг другу?
Слепая вера стихотворцев во всесилие описательной поэзии, основанное на личных впечатлениях во время сбора грибов, на исторических фактах, на газетных публикациях и, особенно на маршальских воспоминаниях, приводит их творчество ко вполне закономерному краху. Примером тому может служить громоздкая рифмованная «опупея», демонстративно названная «Куликово поле», одного, когда-то молодого поэта, прибившегося сегодня к руководству поэзией вообще.
Попробуйте ему сказать, что поэма должна была стать плохой изначально.  Так ведь не поверит! А все потому что, оправданием для создания подобных мыльных пузырей будет служить, якобы, необходимость передачи «нравственно-патриотического опыта». Как будто без этой поэмы потомки не смогут заглянуть в соответствующие справочники и не уяснить для себя всю Куликовскую коллизию.
В одном из последних номеров «Молодой гвардии» моим соседом по выпуску оказался и автор нижеприведенных цитат:

«Заря  у ног моих плескалась,
Шла ночь под щелканье дрозда.
Стекала с плеч моих усталость,
И в душу падала звезда».

А вот из следующего стихотворения:

В ночах, где звезд электросварка,
В обходах, пахнущих смолой,
Проступит явственно и ярко
То сходство с северной землей.

Или:

Люди – мы идем на поклонение
К лесу, к розовеющим лугам.
Глиною испачканы колени,
Лопухи колотят по ногам.

Или:

Иные слова и созвучия
Мне дарит в лесу тишина.
Ходи, удивляйся, заучивай,
Задумчивых трав имена.

О чем эти весьма неплохие стихи? Да собственно говоря, ни о чем… Как прозорливо заявлял когда-то М.А. Дудин: «О чем я думал? Ни о чем…  О том, что сердцу мило»…
Так вот, уважаемые молодые поэты,  то, что вашему сердцу когда-то было мило в реальной жизни, позже, в описательно-зарифмованном виде не сможет стать «милым» неопределенному кругу читателей, в силу тех условий, которые я приводил выше. И, кстати, имейте в виду, что окружающие вас «лопухи» всегда будут рады колотить вас по ногам, если свое творчество вы, с их же подачи, сориентируете на вышеприведенные описательные поделки.
Подобные, весьма неплохо изготовленные стихи очень напоминают мне любительские «фотки», отщелканные вашими друзьями-отпускниками в том же, к примеру, лесу, на речке, в поле, или у фонтанов и часовен. На них станет интересно смотреть ближайшему окружению, удивляясь: кто, во что был одет и, догадываясь, почему всесильные лопухи осадили потухший фонтан. Но к художественной фотографии весь этот набор никакого отношения иметь не будет.
«Правда поэзии» – это тот удивительный, запечатленный в стихах набор событий, контекстов, экспозиций, который не понятен не только неподготовленному читателю, но даже и поэтам, и критикам, не осознающим роль эпитета и поэтической экономии.
Такие стихи сложно читать со сцены перед случайной аудиторией. Аплодисменты будут жидкими, но затаенная зависть к более «удачливым» компаньонам по выступлению, сорвавшими бурные овации на, так называемых, сюжетных иронических безделушках, не должна препятствовать вашей дальнейшей работе, сориентированной на весьма пристрастное грядущее.

«Друг за другом, – зимою и летом,–
Пассажиров спасая от слез,
Мы тащились вокальным дуэтом
В неподкованном стуке колес, –
Я  мусолил скрипичное сальто,
Ты в Рамбове брала передых
И свое испитое контральто
Не меняла на пару гнедых...».

Стоит ли разъяснять внутренний контекст приведенной стихотворной цитаты? Говорить о высокопрофессиональных артистах – певице-контральто и скрипаче, – ставших ненужными  в период перестроечных новаций и вынужденных зарабатывать на хлеб, исполняя в электропоезде, идущем из Питера в Ораниенбаум (Рамбов), слезливый романс «Пара гнедых». Артистах, спившихся и состарившихся…
Вот пример того, как сокрытая за эпитетами и прочими стихотворными тропами «правда поэзии» становится «правдой жизни». И этот обратный процесс нашим молодым поэтам необходимо постигать каждый раз, когда перед ними оказывается чистый лист бумаги или безразличный ко всему экран персонального компьютера.
Наши многоумные критикессы, падкие до стихов, созданных военно-морскими волками, превозносят их, так называемую, «метафоричность» превыше колокольни Ивана Великого. Но метафора давно изжила сама себя по двум причинам: первая – из-за катастрофической возможности скатиться в болото элементарного сравнения. И вторая – из-за весьма сложного механизма создания подлинного метафорического образа.
«И еще не успеет ночь-арапка
Лечь, усталая, на отдых в тень,
Как на нее уже тушу вскарабкал
Новый голодный день».
Это яркий пример многофункциональной метафоры, описывающей языком подлинной поэзии страшную картину первой мировой войны, голода и насилия над беззащитными  невольными её соучастниками.
Перещеголять Владимира Владимировича рискнули метаметафористы Еременко, Жданов и другие. Но дальше «глубины коленчатого вала», в котором «ласточка летала», или

«Я женщину в небо подкинул
И женщина стала моя»,

дело у них не пошло.
В ином случае, об одном из четверостиший Ивана Жданова мне захотелось накатать целую статью, которую немедленно опубликовала «Литературная Россия» в 2001 году. Четверостишие того стоило. Но оно было выстроено великим метаметафористом как раз по принципу поэтической экономии и с эпитетами в каждой строке.
Не следует также забывать о такой важнейшей составляющей поэтического поля, как энергетика стихотворения.  Благородная попытка В. Меньшикова   создать особое направление в поэзии, так называемый, «Энергояз» и объявленные им публично имена поэтов, работающих в этом направлении, привели к откровенной травле «энергоязычников» со стороны воцерковленной окололитературной паствы.
Её (паству) взбесила вторая часть внедряемого Меньшиковым понятия. И она повела борьбу не на жизнь, а на смерть с «язычниками5», как будто дорога в Царство Божье без этой идиотской борьбы для всей паствы и лично всех писателей, поименно входящих в неё,  была заказана. Тем более что языческие понятия в своем творчестве отстаивал практически лишь сам Меньшиков. Но раздутый на пустом месте православными вождями внутренний литературный псевдоконфликт, расколол писательскую организацию на религиозной почве. На самом же деле рядовые посредственности под «кадильный канон» активно сгруппировались  и, затащив в свои ряды свежеиспеченного «язычника» В. Меньшикова, все силы бросили на борьбу с  подлинной русской патриотической литературой, продолжавшей в городе на Неве вековые поэтические традиции.
Есть за что позавидовать Н. Некрасову, «певцу боли и скорби народной», когда он задолго до всех «энергоязов» выдавал на гора удивительные трехсложники:

Не ветер бушует над бором,
Не с гор побежали ручьи, –
Мороз-воевода дозором
Обходит владенья свои.

Или:

Идет, по деревьям шагает,
Звенит по замерзшей воде,
И яркое солнце играет
В косматой его бороде.

Александр Блок в припадке уязвленного самолюбия аккуратно записывал в блокнот энергетически непостижимые откровения:

«Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе черную розу в бокале
Золотого, как небо, аи».

Или:

«Но была ты со мной
                              всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки…»

Вышеуказанная энергетика весьма редко наполняет рифмованные творения в любом, наперед заданном поколении. Я призываю молодых осмотреться и уяснить для себя, кто из предшественников и сверстников отличается от общей ординарной массы стихотворцев? При этом понять, что сразу, начиная с первой же строки, энергия должна выпирать в «упрямое пространство» из создаваемых вами произведений. К примеру:
«Сокрушенья парень, не приемлю»… Принципиально не стану назвать авторов и указывать, где и когда создавались ими предложенные бессмертные строки начальных четверостиший.

«Радостный, веселый, бесноватый,
С марсианской жаждою творить,
Говорю, что небо небогато,
Но про землю стоит говорить».

«У меня не смертельная рана,
Я еще добреду до огня…
Улыбается мальчик с экрана
Бесподобно играя меня…»

«Он всё – тенором, всё тенором,
                                         со злобой,
Выводил рука, протянута к ножу:

– Ты забудь меня, красавица,
                                              попробуй,
Я тебе тогда такое покажу».

«Ночь стоит у взорванного моста,
Конница запуталась во мгле,
Парень, презирающий удобства
Умирает на сырой земле».

«Я ли свадебный поезд украшу,
Опрометчиво срезав цветы
Вдоль платформы,
                     где молодость нашу
Повторить не решаешься ты».

«Я нагнусь над водой,
                   там лежит колесо:
Медный обод и косточки спиц,
и увижу свое молодое лицо
в быстрых росчерках поднятых птиц».

Наверное, из приведенных выше примеров, любому даже самому «круглому отличнику» станет понятным механизм создания энергетических стихов весьма высокого порядка. Во-первых: не должно быть никаких, как я уже сообщал, формальных вывертов, противоречащих русскому классическому стихосложению. Во-вторых: необходимо строго соблюдать  очередность женских и мужских рифм, как при  перекрестной, так и при парной рифмовке. Женская рифма, поставленная на четные строки четверостишия, обычно снижает энергетику всей строфы, при этом кажущийся прогресс оказывается ко всеобщему конфузу элементарным отсутствием профессионального мастерства.
Не хотелось бы лазать за примерами в другие виды искусств, но никак не  обойтись без экскурса в фотографические дебри! Для того чтобы ваши снимки хотя бы отдаленно приближались к подлинному искусству светописи, необходимо при съемке соблюдать всего лишь три композиционных условия: а) один из второстепенных планов должен быть направлен в сторону снимаемого объекта, б) объект съемки должен находится на пересечении двух второстепенных планов, в) а также быть контрастным к окружающей действительности.

0

2

продолжение

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ В БАЛЛАДУ О «ДАТСКИХ» СТИХАХ

Это потом, овладев профессиональным мастерством стихосложения, можно задумываться о пользе инверсии, о составной рифме, об ассонансах-диссонансах и прочих паньских вытребеньках. Главное, чтобы сам факт написания  рифмованного стихотворного текста не представлял для вас никакого труда.  Когда в самом начале 90-х годов не на что стало, извините за выражение, жрать, мне неожиданно вспомнилось, что я всё-таки числюсь в поэтах, что выпустил не одну книгу. И тогда я решил зарабатывать деньги собственной рифмованной продукцией. Тем более что в рекламных газетах оказалось множество предложений типа: «лужу, паяю, стихи сочиняю!»
И я рискнул отослать в «Рекламу-шанс» следующее бесплатное объявление:

Стихи, от которых приходит в экстаз
Красавица с южным сиянием глаз,
Стихи, от которых мужчина готов
Сорваться с цепи и примчаться на зов,
Для папы и мамы, родных и друзей
За вас напишу я, звоните скорей.

И подписался – Андрей…
Первый звонок не замедлил себя ждать.
…Потом, я не раз предлагал членам нашего Союза писателей России подобным образом зарабатывать себе на хлеб. Увы, все отказывались по одной причине, дескать,  мы не умеем  сочинять датские стихи. Я не спрашивал, почему… Я внутренне понимал, что подобное занятие, по их личному мнению,  ниже их высокопрофессионального достоинства! Но на самом-то деле, они боялись одного: не справиться с написанием рифмованной продукции.
Потому что граждане были не дурнее нас. Они, уточнив, сколько стоит зарифмованная строка и, убедившись, что лишнего никто за них писать не станет, кроме того, что они сами предложат в прозаической форме, соглашались сделать заказ. Диктовался текст. Обозначалась дата юбилея. Договаривались о конкретном дне, когда я должен был отзвониться и зачитать стихи, чтобы уточнить и подправить. Если заказ нужно было сделать к следующему дню, я сразу же назначал двойную цену за строчку. Естественно, что за перлы, типа: «С днем рождения поздравляем, и здоровья вам желаем!», –   никто денег попросту давать бы не стал, и поэтому приходилось сочинять профессиональный стихотворный текст. Потом жизненные обстоятельства переменились; от изготовления подобной продукции я давным-давно отказался, но с той далекой поры у меня остались два-три состоятельных клиента, которые готовы платить мне весьма большие деньги за профессионально слепленные  «датские»  посвящения. Послания к юбилейным датам, которые мне приходится переводить в стихотворную форму, порой бывают на четырех и более страницах компьютерного набора. И здесь без высококлассного профессионального мастерства не обойтись.
А повел я весь этот разговор к тому, что 99% стихотворной продукции, выдаваемой нашими гениями от поэзии, представляет собой не больше не меньше, как «датские стихи», написанные «на тему», да еще к тому же и не самым лучшим образом.
В. Маяковский был абсолютно прав, когда со всей определенностью заявил, что: «поэзия – вся! – езда в незнаемое»… Обратите внимание, господа молодые, на слово «вся!» Владимир Владимирович этим хотел сказать, что как только вы начинаете описывать нечто произошедшее когда-то с вашей двоюродной бабушкой, то читатель немедленно вместо высокой поэзии получает от вас элементарное сочинительство «датских» стихов. И не надо «призывать во свидетели небеса» и всё сваливать на мифическое «вдохновение»! Если уж вы изволили поехать «в незнаемое», поверьте хотя бы, что, вдохновение прискачет к вам на цырлах через несколько профессионально вылепленных строк, заставит вас решать вневременные задачи, и после написания стихотворения, вы с удовлетворением станете кричать, как когда-то кричал великий поэт: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
Опытные прозаики всегда говорят, что герои создаваемых ими произведений живут на протяжении написания романа, повести или рассказа вне зависимости от воли автора. Так почему же в аналогичной ситуации поэтам должно даваться послабление? Стихотворная продукция обязана жить своею жизнью помимо вашего сознания и приоткрываться автору только по ходу высокопрофессионального сочинительства.

ДЫШАТЬ ПО ЧЕТНЫМ ИЛИ ПО НЕЧЕТНЫМ?..

Это когда вы пишите поздравления, или посвящения или, осененные «вдохновением», рифмуете рассказ «на тему», количество четверостиший у вас может получаться любое. Лишь бы тема была раскрыта, как в школьном сочинении. И не станет играть никакой роли то, что в вашей поделке окажется нечетное количество четверостиший.
Иное дело, когда вы рискнете поехать в незнаемое. Тут весьма важным будет поэтическое дыхание, как по горизонтали, так и по вертикали. По горизонтали мы, вроде как договорились: выбираем трехстопные размеры или, в крайнем случае, пятистопный хорей. А вот по вертикали у вас могут быть проблемы с концевыми двустишиями!
Русское силлабо-тоническое стихосложение предпочитает чётность! Но я уже чувствую заранее, как мои коллеги по перу, – выпускники литературных и кинематографических  Вузов, – станут тыкать мне вслед и по поводу вышеприведенного постулата истошно кричать: «Он алгеброй гармонию разъял!», «Образ дивно расчлененный исчезает навсегда!», – и тому подобные благоглупости.
Но, во-первых: путь от первой строки до концовки не должен превышать шести четверостиший, иначе и поэта, и его потенциальных читателей станет одолевать скука и усталость. Во-вторых: так называемую, ударную концовку всего стихотворения надо готовить исподволь, переводя в разряд ударных (промежуточно-концевых) две последние строки каждого четного четверостишия.
В-третьих: именно при создании целого стихотворения надо соблюдать некое подобие палиндрома «по теме», что возможно выполнить качественно, лишь применяя механизм «чётности». В противном случае, одно из нечётных четверостиший всегда будет казаться вам лишним.
В четвертых: замечательный русский советский поэт Михаил Дудин объяснял мне, тогдашнему девятикласснику, что цельность стихотворения достигается внутренним и внешним единством поэтических образов. К примеру: если коммунизм – скала, то человек, мечтающий его достичь – альпинист. И тому подобное. Сам Михаил Александрович умел находиться «в теме», причем придерживаясь именно палиндрома.
Смотрите:

«И раструб пионерского горна
Ликовал на зеленой заре»… –
концовка второго (четного) четверостишия, а
И ликует в березовой роще
Пионерского горна раструб». –
заключительные (ударные) строки  знаменитого стихотворения «Начиналася юность с примерки…»

КРАТКОСТЬ НЕ  ВСЕГДА СЕСТРА

Порой бывает непонятно, как образом у поэта выскакивают абсолютно гениальные строки, откуда они берутся? Стихотворные неумехи считают, что всё гениальное – «от Бога». Утверждение – замечательное само по себе, но, как мне кажется, весьма спорное! Господу Богу только и заниматься, что нашептывать грешному пииту нечто такое, от чего у людей во все последующие времена от подобных нашептываний будут наворачиваться слезы на глаза и от удовольствия  –  урчать в животе…
Долгожитель Г.Р. Державин в поэтических делах соображал весьма неплохо, нагло заявив о себе в четырех ипостасях, – дескать, «Я – царь, я – раб, я – червь, я – Бог!», а на исходе жизни абсолютно четко определился с Пушкиным, – «вот кто заменит Державина!»
Александра Блока никто не назначал себе в преемники. Писание стихов являлось  для него естественной потребностью, иначе как бы он накатал к сорока годам такое количество толстенных, рифмованных академических томов. В конце концов, дописался до того, что, овладев всеми премудростями поэзии, забросил гениальное сочинительство. Приведу вам пример того, как практически из одного и того же теста великий Блок сто лет назад испек два практически одинаковых по сути стихотворения, являющих собой две ипостаси одного поэта: гениальность и профессионализм. Причем ни то, ни другое стихотворение без профессионального мастерства, о котором я говорил выше, создано быть и не могло.
Давайте сразу договоримся о четверостишии, нарушающем четность построения  в каждом из обоих стихотворений. Это, несомненно, – второе.  Ведь то, что оно лишнее, видно невооруженным глазом. В одном случае – речь идет исключительно о рекламном кренделе и детском плаче, никакой роли для контекста стихотворения не играющих. В другом – о некой «недостижимой заре» и повторяющихся всуе «дачниках».
То, что первое предложенное стихотворение гениально, не сомневается никто! Почему гениально? Да потому что в нем сконцентрирована удивительно проаллитерированная  энергетика практически каждой строки: «По вечерам над ресторанами…», «И правит окриками пьяными …», «Девичий стан, шелками схваченный…», «Дыша духами и туманами…», «И шляпа с траурными перьями…», «Ты право, пьяное чудовище!..», – и тому подобное. В этом стихотворении обычная «женщина полусвета», спускающаяся ежедневно из заоконного небытия во тьму ресторанных «истин», оказывается богиней, когда-то утратившей и «очарованный берег и очарованную даль», – то есть, то самое сокровище, без которого ее «синие и бездонные очи не зацветут за темной вуалью»…
Но тогда весь ужас окружающего пьяного бреда утрачивает свою всепожирающую силу, потому что ключ от сокровища ресторанной богини надежно спрятан в «излучинах души» далеко не сломленного поэта.
Вы можете продолжить мои рассуждения, или пофилософствовать по-своему, –  запредельный уровень блоковской «истины» дает возможность ощутить себя сопричастным к самым высоким нравственным идеалам, путь к постижению которых непостижим, тернист и бесконечен.
Другое дело, когда вы соприкоснетесь со вторым стихотворением, созданным  два с половиной месяца спустя. Был ли смысл А. Блоку возвращаться и вновь взбираться на уже завоеванную потом и кровью вершину? Вероятно не было… Но это его авторское право (продолжение рядом)

НЕЗНАКОМКА

1)  По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

2)  Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг.
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.

3) А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат.
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!»* кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

4) И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

5) И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

6) И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

24 января 1906. Озерки

*       *       *
1)  Там дамы щеголяют модами,
Там всякий лицеист остер —
Над скукой дач, над огородами,
Над пылью солнечных озер.

Туда манит перстами алыми
И дачников волнует зря
Над запыленными вокзалами
Недостижимая заря.

Там, где скучаю так мучительно,
Ко мне приходит иногда
Она — бесстыдно упоительна
И унизительно горда.

2)  За толстыми пивными кружками,
За сном привычной суеты
Сквозит вуаль, покрытый мушками,
Глаза и мелкие черты.

Чего же жду я, очарованный
Моей счастливою звездой,
И оглушенный и взволнованный
Вином, зарею и тобой?

3) Вздыхая древними поверьями,
Шелками черными шумна,
Под шлемом с траурными перьями
И ты вином оглушена?

Средь этой пошлости таинственной,
Скажи, что делать мне с тобой —
Недостижимой и единственной,
Как вечер дымно-голубой?

Апрель 1906—28 апреля 1911

…его бессмысленная попытка переформулировать предыдущую удачу. И, поверьте на слово, если бы не было создано стихотворение «Незнакомка», то стихотворение «Там дамы щеголяют модами…» вполне сошло бы за вполне достойное произведение искусства. Ну да, вроде бы и слова те же и интонации не заемные, а вот, поди ж ты, – за «вуалем, покрытым мушками» всего лишь «мелкие черты», а никак не «очарованная даль»! И «древние поверья», казалось бы, на месте. Да вот «под шлемом с траурными перьями» далеко не богиня, а «оглушенная вином она, бесстыдная и упоительная», с которой поэт, в принципе, не знает, что ему делать.
Попросту, второе стихотворение не что иное, как мастерски вылепленная  «правда жизни», не ставшая «правдой поэзии», а потому и оставшееся в истории литературы, лишь как один из прекрасных неудавшихся вариантов ежедневной работы гениального поэта. Хотя любому стихотворцу  меньшего калибра подобная неудача сделала бы и честь, и хвалу. Пишите, и не ждите вдохновения.

ОКЕАНСКИЕ ГЛУБИНЫ ЛИТЕРАТУРНОЙ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТИ

- Скажите, должен ли мало-мальски владеть пером человек, удостоенный трех литературных премий: «Золотой кортик», а также имени К. Симонова, и имени В. Пикуля?
- Не вопрос!!! – ответите вы. И попадете впросак.
- Скажите, а должен ли секретарь правления Союза писателей России уметь формулировать свои мысли на бумаге?
- Естественно!!! – вновь рискнете наставать вы, наши дорогие читатели. И снова окажетесь неправыми.
Раскройте «Литературную Московию №3» от 20-30 марта 2006 года (Главный редактор Лев Котюков.) на странице №6 (Не кажется ли вам чеховский номер этой страницы весьма символичным?!) и извольте прочесть сопроводительный текст Б. Орлова к подборке стихов моряка-подводника Павла Николайчика из очередной книги последнего.
Подобного косноязычия, безграмотности, неумения сформулировать свои мысли вы еще вероятно не видывали. Если этому учат в Литературном институте, то незачем в подобном заведении учиться. А если автор статьи получил диплом престижного вуза в соответствии с должностным окладом действующего офицера Северного флота, то мы рекомендуем ректору С. Есину волевым решением отозвать этот липовый документ. Итак:
«Название… «Покорение глубины»… символично. В нем показано покорение глубины и будущим, и уже состоявшимся офицером-подводником… Здесь и приобретение… глубины знаний, и глубина познания жизни… Глубина понимания своего народа…».
Итого на один вступительный абзац пять слов «глубина» и одна непозволительная для поэта и секретаря Союза писателей России сдвигология.
А далее следует текст, «опускающий» читателя во глубину времен, в конец 40-х годов ХХ века, где без подобных нижеприведенных перлов ни одна уважающая себя газета при Сталине не выходила.
«Цикл стихов знакомит нас с замечательными людьми, настоящими сынами своего Отечества, с… ветеранами Великой Отечественной войны7… Такими являются один из основателей контрразведки генерал-полковник Григоренко и генерал-лейтенант Бояров. Они… продолжают в трудный и непростой для России период быть полезными Отечеству, помогают… ветеранам Великой Отечественной,  …сохраняя светлую память о своих погибших фронтовых и боевых друзьях-товарищах…»
Если предложенный текст вам, уважаемые читатели, что-либо говорит о поэзии П. Николайчика, то мы снимаем перед автором хвалебной рецензии шляпу и предлагаем ему взяться за более серьезные литературоведческие темы, к примеру, за разбор творчества Пушкина и Лермонтова.
А вот еще один, не менее достойный подражания литературоведческий текст, за который Бориса Орлова мог бы «похвалить» и сам Борис Бурсов.
«…многим и за границей, и в самой России хотелось бы стереть… память о прошлом… Некоторым эта память мешает8… Они делают всё, чтобы в сознании молодого поколения не осталось ничего положительного...»
Что же, по мнению Орлова, такого положительного было в нашей истории?
«Они готовы забыть и Великую Октябрьскую социалистическую революцию, и Коммунистическую партию, и Великую отечественную войну, и все бывшие9 завоевания советской власти, от которых и так мало что осталось…»
Вероятно, уважаемый Борис Орлов со своей колокольни ох как прав! Но какое отношение эти целомудренные пассажи имеют к конкретным стихам П. Николайчика? Да, собственно говоря, – никакого. По крайней мере, из публикуемой подборки его стихов этого не прослеживается.
Зато сам Борис Орлов заходится в болезненном припадке безумного словоблудия: и Родина-то у него, дескать, «больна», и «недруги-то хотели бы Россию поскорее увидеть на смертном одре». И «русский человек всегда силён своей верой, надеждой и духом. И что для него (русского человека) Россия – это смысл жизни». «Россия выздоровеет», в чем, по словам рецензента (Б. Орлова), «автор (П. Николайчик) ни капли не сомневается». Нисколько не хотим спорить с Орловым по поводу его слов о Родине, русском человеке и жизненном предназначении, силе духа и Веры. Он прав на 100%. Но к реальной русской литературе его кликушество отношения не имеет. Всё это мы, увы, проходили в средней школе, в 60-х годах прошлого ХХ века. …(Цитирует стихи):

«Славься, Россия! Надежда и вера
Нас не покинут с тобой никогда!
В горе и радости ты – наша мера/
Ты – наша радость и боль навсегда!».

Плачь, Пушкин, лучше не скажешь! Хотя, об этом же гораздо лучше сказали С. Михалков и Г. Эль-Регистан. Видать, забыл Орлов в своей неутоленной  пока болезненной жажде власти и о могучем русском языке, и о тексте гимна, переделываемого под каждое новое время,  и даже о нуждах каждого из нас, на пути преодоления которых он далеко не случайно встал.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

СОЗДАНИЕ ВЕНКА СОНЕТОВ, ДАЛЕКО НЕОДНОЗНАЧНЫЙ ПУТЬ К ЛАВРАМ ЛИТЕРАТУРНОГО ЛАУРЕАТСТВА

С чего бы начать мне мой неожиданный рассказ о пользе написания венков сонетов? С того, как я, будучи в зрелом творческом возрасте, не стесняясь, обвинил всех венковых сонетчиков в бессмысленности написания лирических поэм в вышеуказанной форме... Или с того, как сам испробовал на своей шкуре всю прелесть завезенного из-за рубежа иноязычного жанра?..
*    *    *
Положительное решение той самой лирической причины, подвигнувшей меня в середине 60-х годов прошлого века взяться за создание венка, с самого начала было весьма проблематичным. Хуже того, шансов к тому, чтобы даже приблизится к ее решению, было один на миллион. И там, где нормальный человек предпочел бы просто отступить, я как молодой, но достаточно известный к тому времени поэт, взялся за эту трудную для реализации задачу, и решил довести ее до счастливого завершения хотя бы в стихах. И жанр мною был выбран соответствующий, чтобы преодолевать лирические  трудности не только в жизни, но и на бумаге.
Естественно мне был знаком венок сонетов Михаила Дудина «Орбита», и к нему я относился весьма положительно. Даже сегодня я искренне утверждаю, что то был один из лучших, не считая конечно Любови Ладейщиковой, лирических венков, созданных в русской поэзии. Это теперь хорошо екатеринбургскому гению Юрию Конецкому нести во все лопатки собирателя венков и корон сонетов Тюкина, дескать, не целесообразное это занятие. Естественно, когда сегодня каждый второй графоман с матадорской отвагой выскакивает на арену утонченной западной формы и тупым ножом начинает строгать непосильные рифмы, коллекционировать всю эту пятнадцатисонетную тягомотину – смысла нет.
А тогда...
Мне казалось, что преодоление этой неудобоваримой для русской поэзии формы поможет мне выразить все свои безнадежные лирические замыслы более достоверно.

*    *    *
Отдельные главы из упомянутого венка были опубликованы газетой «Смена» в 1977 году, почти через десять лет после окончания мной первой  редакции. У меня перед этим вышла в Лениздате книга стихов, я находился на многомесячных офицерских сборах и с удовольствием дарил и свежеиспеченную книжку и газету всем встречным и поперечным. Другое дело, что в целом меня венок не устраивал. Но с наскока я его осилить не мог, борьба со стихотворной  формой требовала огромной напруги мозговой энергии, и я позволял себе браться за него в дальнейшем не чаще чем раз в пять лет.
Окончательный вариант был опубликован мной отдельным сборником под заголовком «Траектория огня» через три десятилетия после первых записанных терцетов и катренов. Иллюстрировал этот поэтический «долгострой», по моей просьбе, замечательный русский график из Бокситогорска Виктор Кунташев.
К чему я веду все эти окололитературные разговоры, которые так бы остались окололитературными, если в них не вмешалась безжалостная и беспристрастная жизнь, всего лишь подтвердившая правильность моего литературного выбора.
На одной из февральских презентаций ко мне подошли, как потом выяснилось, многолетние супруги Новиковы – композитор и исполнительница песен. Они признались в том, что привела их к неожиданному творческому союзу песня, написанная на мои стихи, подсмотренные в той давешней газете, а совместная работа над нею к созданию самой счастливой на свете семьи.
Можно долго обманывать себя самого бессмысленной уверенностью в непогрешимости и общественной значимости собственных стихотворческих потуг.
Можно  всю жизнь кормится ожиданием грядущего снисходящего вдохновения и, в праздном безделье утратив мастерство, выдавать свои беспомощные случайные вирши за  высшие поэтические достижения.
Можно скромно считать свой литературный дар вторым призванием, числится на основной работе достойным специалистом, которого начальство при необходимости всегда сможет использовать для сочинения рифмованных поздравительных адресов и прочих стенгазетных однодневок.
Есть ли всему этому альтернатива? И да, и нет... Потому что поджидать случайное вдохновение и числится непризнанным «гением» проще, чем каждодневным старательским трудом нарабатывать в течение всей творческой жизни стабилизационный запас золотых стихотворных россыпей.
Потому что каждый раз выступать на самодеятельных шабашах и срывать овации двумя или тремя случайно удавшимися опусами доступнее, чем на каждую публикацию или публичное чтение выходить с абсолютно новыми  произведениями, претендующими на вневременное существование.
Потому что воспроизводить на бумаге, так называемую «пейзажную лирику» гораздо легче, чем отвечать на вечные вопросы, касающиеся земной, или внеземной мыслящей популяции.  Проще говоря, переосмысливать проблемы любви и ненависти, вмешиваться в демографические ужасы деторождения, или перелистывать подчас трагические взаимоотношения Ромео и Джульетты, Григория и Аксиньи, а может быть даже Потемкина с Екатериной Второй...

ОРГВЫВОДЫ

Демографическая катастрофа и как с нею бороться?
Вступая в юбилейный год Бориса Корнилова, мы выходим на вас, уважаемые  руководители Союза писателей России, с конкретными предложениями по немедленной реорганизации работы  в писательских организациях, где число членов превышает 200 (двести)  человек.

Мы предлагаем заслушать на одном из заседаний руководства СП России отчет всех, так называемых, питерских секретарей о том, что же реально они сделали за время прошедшее после съезда и вывести их за бесплодность из состава Секретариата Союза писателей России.
А затем:
1. Издать распоряжение, в котором четко указать, что в организациях численностью более 100 писателей, категорически запрещается одному человеку занимать две и более руководящих должностей.
2. Запретить, так называемое, «редактирование» книг вновь вступающих литераторов писателям, задействованным на приемных делах.
3. Прекратить принимать в СП РФ лиц старше 60 лет. Ограничить возраст избираемых руководящих работников 65 годами.
4. Запретить практику кооптации в руководящие органы лиц, не получивших поддержки на отчетно-выборных собраниях.
5. Пополнять ревизионные комиссии исключительно на собраниях писательских организаций, а не на заседаниях Правлений.
6.  Необходимо создать «институт» кандидатов в члены СП РФ при организациях типа Московской и Санкт-Петербургской, и принимать в кандидаты литераторов не старше 35 лет.
       К примеру,  у нас в Питере, все мало-мальски способные поэты и прозаики известны нам не один десяток лет. Важно, чтобы эти люди желали не только водить пером по бумаге, но и участвовать активно в общественной работе, в помощи престарелым писателям.
7. А поскольку Иисус со своих учеников не брал платы за обучение, то мы категорически против так называемых зональных конференций молодых писателей Северо-запада. Слишком высока себестоимость 4-5-ти человек, принятых в Союз на этих конференциях.
8. Необходимо четко подтвердить уставное право писателей объединятся по интересам внутри писательских организаций, вплоть до образования юридического лица. И не объявлять это расколом, а самым непредвзятым образом просить ревизионную комиссию выяснить причину игнорирования работы официальных секций.
Ведь если на творческие заседания к председателям секций ходит менее 10% членов СП России, состоящих на учете, нужно немедленно проверять уровень работы секции и снимать председателей, как не справившихся с этой работой.

ББК 84.Р7
Р2
Р 69

© А. В. Романов. 2006 г.
© О. С. Дмитриева. Оформление обложки.
© Изд. «АССПИН», 2006
ISBN 5-94158-078-9

Технический редактор В. А. Неёлова
ИД – №02293 от 11.07.2000 г.
Подписано к печати 08.2006. Формат 60х84/16. Бумага офсетная “Светокопи”. Печать офсетная, гарнитура “Таймс”. Тираж 100. Заказ .   Издательская программа “АССПИН” (Союз писателей России)
Отпечатано в типографии «Копи-парк»
Санкт-Петербург, Наб. Обвод. Канн., дом 87

ПОЭТЫ ГРАНИТНЫХ БЕРЕГОВ
Серия книг: «Живая антология»
Андрей РОМАНОВ
КРАТКОСТЬ
НЕ ВСЕГДА
СЕСТРА…
ИЛИ
РАЗГОВОР С МОЛОДЫМИ ПОЭТАМИ
ЧЕРЕЗ СОРОК ЛЕТ.
Перекличка со статей Л.И. Хаустова «Разговор с молодыми», (Альманах «Молодой Ленинград-1976». 

0


Вы здесь » ВНЕВИЗМ Новое литературно-философское направление » Книги » Краткость не всегда сестра... Андрей Романов